Антимода. Костюм и авангард - Раду Штерн

преображение свершилось, нашим архитекторам, скульпторам, живописцам и поэтам не пришлось бы (как сейчас) искать достойные художника сюжеты в глубине веков, и они были бы вполне довольны участью летописцев собственного века.

Вот в чем я твердо уверен: искусство невозможно для нас, если мы не поймем и не примем его власть и предназначение во всей их полноте. Если вы стремитесь к созданию благородных зданий, то, как бы странно это ни звучало, вам следует обращать внимание и на собственные ботинки. Бессмысленно рассуждать об искусстве так, как это принято в наше время, если мы не ощущаем его как нечто реальное и близкое нам. Следует всецело проникнуться искусством, а не просто прибегать к нему время от времени. Оно должно в достаточной мере присутствовать везде – и в комнате для прислуги, и в кухонном уголке, и в парадных гостиных, и в хозяйских спальнях; мы должны видеть его как в подсобных помещениях, так и на парадных фасадах; в столешницах, в дверных косяках, в скатертях. И наконец, оно должно являться нам и в повседневном наряде, и в церковном облачении, только тогда искусство станет для нас подлинной реальностью – развивающейся, живой и несущей радость.

Джордж Г. Дарвин

О развитии одежды

(Development in Dress // Macmillan’s Magazine. 1872. September. № 26)

Развитие одежды обнаруживает разительное сходство с развитием организмов, как оно объясняется новейшими теориями эволюции; в этой статье я намерен продемонстрировать некоторые общие черты обоих процессов. Мы увидим, что истина, заключенная в изречении «Natura non facit saltum» («Природа не совершает скачков»), справедлива и в том и в другом случае; закон постепенности действует и в одежде, формы которой сменяются очень плавно. В обоих случаях одна разновидность вытесняет другую, поскольку она лучше приспособлена к окружающим условиям; так, когда у деятельных людей пропала надобность в любой момент иметь возможность вскочить на лошадь, и этот способ передвижения вышел из общего употребления, короткие бриджи с сапогами уступили место длинным брюкам. «Ольстерское пальто», ныне очень модное, явно обязано своим распространением железным дорогам и вряд ли процветало бы в прошлом столетии, когда путешественник либо скакал верхом, либо ехал в карете, слишком тесной для громоздкой одежды.

Новое изобретение представляет собой некое подобие видоизменений у животных; существует множество таких изобретений и множество таких видоизменений; те, которые не приносят видимой пользы, исчезают, а действительно удачные закрепляются «естественным отбором» как новый элемент нашей системы. Хорошая иллюстрация тому – макинтоши и мягкие цилиндры, которые сделались весьма существенными принадлежностями нашего костюма.

Равным образом, прогресс в области костюма можно довольно точно оценить по степени специализации различных его «органов». К примеру, около шестидесяти лет назад наш нынешний вечерний костюм был простой повседневной мужской одеждой; ботфорты, неизменно украшавшие старомодного «Джона Буля» на карикатурах «Панча», теперь надевают только на охоту; а тот факт, что красный сюртук был некогда просто праздничным нарядом, явствует из следующих слов «Законника из Миддл-Темпля» в 129‑м номере «Зрителя»: «Здесь (в Корнуолле) может показаться, будто мы перенеслись во времена Карла II, так мало изменились с тех пор наряды местных жителей. Сельские сквайры по-прежнему щеголяют в «монмаутских» шляпах; а пытаясь добиться расположения дамы, они непременно облачаются в красные сюртуки (независимо от того, занимают они какой-нибудь пост в ополчении или нет)3.

Однако помимо общих законов, влияющих на изменение костюма, существует еще один фактор, который, возможно, играет в этом процессе даже более важную роль, – это мода. Стремление к новизне, а также удивительная склонность людей доводить до крайности любую особенность, которая в тот или иной момент воспринимается как символ высокого положения в обществе или просто представляется красивой, вероятно, и рождают моду. Ее влияние во многом сходно с «половым отбором», которому Дарвин уделяет особое внимание в «Происхождении человека». Как в природе, так и в одежде следы более ранних стадий эволюции сохраняются на более поздних этапах, оставляя, таким образом, разрозненные свидетельства истории их развития.

Эти следы можно наблюдать в двух разных состояниях или формах. 1‑е. Некоторые детали одежды культивировались и гипертрофировались благодаря отбору моды и затем закрепились и кристаллизовались в неизменном виде, несмотря на то что их практические функции полностью исчезли (таковы, например, вышитые карманные клапаны на придворном мундире, которые теперь просто пришиты к сюртуку). 2‑е. Детали, изначально имевшие утилитарное значение, утратили его и дошли до нас в рудиментарном виде.

Первая категория подобна пышному хвосту павлина, появление которого объясняется действием полового отбора, а вторая – крылу аптерикса, атрофировавшемуся по ненадобности.

Весьма удачные примеры второй категории пережитков приводит мистер Тайлор4. «Смехотворно крошечные фалды на сюртуке немецкого почтальона демонстрируют, что они постепенно сокращались, пока не превратились в нелепые рудименты; но полоски ткани, которые носят английские священники, уже не обнаруживают своей истории с первого взгляда и кажутся совершенно бессмысленными, пока не проследишь их эволюцию во всех ее промежуточных стадиях. Они происходят от широких воротников, подобных тем, что можно увидеть на портретах Мильтона; их когда-то хранили в специальных коробках, которые поэтому и получили название band-box». Любопытно, что подобные воротники по сей день носят хористы Колледжа Иисуса в Кембридже.

Рассуждая в подобном ключе, интересно попытаться отыскать в одежде признаки ее эволюционного наследия, и в процессе этого поиска можно обнаружить, что многие, на первый взгляд бессмысленные, детали, на самом деле вполне обоснованны.

Женский костюм из века в век сохраняет общие черты, но детали его постоянно меняются, что делает его менее удобным объектом для подобных наблюдений, чем мужской костюм. Поэтому я сосредоточусь преимущественно на последнем, начиная с головных уборов и постепенно переходя ниже, к основным предметам гардероба.

ГОЛОВНЫЕ УБОРЫ. – Первоначально головные уборы изготавливались из мягкого материала, вероятно, из ткани или кожи, и для того чтобы они плотно сидели на голове, их стягивали по окружности шнуром. Подобную конструкцию можно увидеть на странице 524 книги Фэйрхольта «Английский костюм», где изображена англосаксонская женщина в капюшоне, зафиксированном головной повязкой. На странице 530 представлены изображения нескольких головных уборов XIV века, которые удерживались на голове с помощью скрученных полос ткани, и, по-видимому, все первые головные уборы снабжались каким-либо подобным элементом. Рудимент этого шнура или повязки просматривается в современном шляпном банте. Аналогичные пережитки обнаруживаются в завязках шотландской шапки, а также в епископской митре5. Вероятно, шляпный бант давно бы уже исчез, если бы не нужен был для маскировки шва, соединяющего тулью с полями. Если это объяснение верно, то перед нами пример детали, которая, будучи изначально предназначена для одной функции, постепенно меняется и приобретает новую. Аналогию этому составляет эволюция плавательного пузыря у рыб, который изначально служил для поддержания плавучести, а впоследствии превратился в легкие млекопитающих и птиц, чтобы выполнять совершенно новую задачу – поддерживать теплоту организма. В современных шляпах функцию шляпного банта взяли на себя два затягивающихся шнурка, прикрепленных к подкладке, но и они со временем устарели, так что теперь их заменяет лишь небольшая веревочка, которая уже не позволяет плотно притянуть шляпу к голове.

Современный цилиндр унаследовал большую часть своих основных черт от широкополой шляпы с низкой тульей и пышным плюмажем, который ниспадал на плечо. Такой головной убор носили во времена Карла II6. К концу XVII и в течение XVIII века эта шляпа претерпела значительные изменения: плюмаж исчез, а полям стали придавать «загибы» разной формы. Первоначально эти загибы были временными, что подтверждает гравюра Хогарта «Гудибрас избивает Сидрофела и его слугу Уакума». Зритель может увидеть шляпу, поля которой пристегнуты спереди к тулье при помощи трех пуговиц. Это типичная шляпа XVII века. Позже, в XVIII веке, поля начали загибать в двух или трех местах.