Антимода. Костюм и авангард - Раду Штерн

Итак, я рассмотрел основные атрибуты мужского костюма и показал, как многочисленны и любопытны эти рудименты или «пережитки», как называет их мистер Тайлор; при более внимательном исследовании обнаруживаются и многие другие. Примером тому служат, например, различные мантии, носимые в университетах или где-нибудь еще. В царствование королевы Елизаветы эти мантии были просто верхней одеждой10, но сохранились до наших дней лишь как знаки отличия. Главные их особенности заключаются в рукавах, и любопытно, что почти все эти особенности указывают на различные ухищрения, с помощью которых люди старались избегнуть неудобств, доставляемых рукавами, или сделать их менее обременительными. То есть складки и пуговицы на адвокатской мантии, равно как и разрез спереди на рукаве бакалаврской мантии служат этой цели. На магистерской же мантии рукава ниспадают ниже колен, но сбоку имеется отверстие, куда просовывается рука; конец рукава зашит, но в нижней части есть своего рода фестоны, которые имитируют сужение для талии. На адвокатской мантии есть маленький капюшон, пришитый к левому плечу, который, будучи развернут, не налез бы даже на головку младенца.

Впрочем, подобные пережитки встречаются не только в одежде; их можно найти во всех принадлежностях нашего ежедневного быта. Так, всякий, кому случалось ехать по скверной дороге, где нет никакой возможности откинуться назад в экипаже, поймет всю пользу подвесных ремней, подобных тем, что имеются в вагонах первого класса, и согласится, что в таких вагонах они являются просто пережитками. Округлые украшения на наружных стенах железнодорожных вагонов – рудименты представления, что карета должна служить образцом для их устройства; название же «кондуктор» (guard) происходит от названия человека, который сидел с мушкетоном на запятках кареты и охранял пассажиров и почтовую кладь.

В первых поездах (1838–1839) на Бирмингемской железной дороге имелись специальные «почтовые» вагоны, которые делались очень узкими и вмещали лишь по четыре человека в каждом отделении (двое против двух), чтобы походить на карету, которую они только что заменили. Слова dele, stet, используемые при корректуре, выражения sed vide или s. v., ubi sup., ibid., loc. cit., встречающиеся в сносках, знак &, представляющий собой всего лишь искаженное начертание слова et, а также слово finis, до недавнего времени ставившееся в конце книг, – это, без сомнения, пережитки тех времен, когда все книги писались на латыни. Равным образом, мы, вероятно, садимся на коня с левой стороны, чтобы нам не мешало оружие. Малое седло на подпруге, швы на корешках книжных переплетов и на изнанке перчаток не что иное, как рудименты, – но перечислять такие вещи можно почти бесконечно. Я, однако, сказал достаточно, чтобы показать, что если следовать максиме nihil sine causa (ничто не бывает без причины), наблюдение даже за обычными предметами нашего обихода может оказаться менее тривиальным, чем это видится на первый взгляд.

Кажется, имеется общее правило, что в торжественных случаях или во время церемоний люди придерживаются архаичных форм; так, придворный костюм является пережитком повседневной одежды прошлого века; мундиры вообще богаче на рудименты, чем простое платье; экипаж с форейтором обязателен на свадьбе; и (как упомянул сэр Джон Лаббок) жрецы диких племен, знакомые с металлом, по-прежнему используют во время жертвоприношений каменный нож— точно так же как англиканские священники до сих пор предпочитают свечи газу.

Приведенные в этой статье наблюдения, хотя и представляют лишь любопытные и, возможно, сами по себе незначительные факты, тем не менее свидетельствуют, что изучение костюма с эволюционной точки зрения служит еще одной иллюстрацией почти бесконечного разнообразия областей, к которым применима теория естественного отбора и связанные с нею учения об эволюции.

Уолтер Крейн

О развитии вкуса в одежде в связи с художественным образованием

(Of the Process of Taste in Dress in Relation to Art Education // Aglaia. 1894. № 3)11

Если бы хороший вкус в одежде проистекал исключительно из неустанного изучения идеальных форм, прекрасных исторических образцов, а также реальных пропорций человеческой фигуры, если бы его развитие и применение зависели только от этого, мы вправе были бы ожидать, что наши художественные школы будут утверждать возвышенные идеалы и стандарты в отношении костюма. Однако между рядовым учеником художественной школы и практикующим модельером, между обладателем изящного вкуса и настоящим законодателем мод так много промежуточных звеньев, что едва ли возможно помышлять в этом случае о прямых причинно-следственных связях.

Без сомнения, широкое и повсеместное распространение художественных знаний, даже в рамках стандартной системы художественного образования, значительно способствовало пробуждению общего интереса к искусству и, отчасти, развитию восприимчивости обычного зрителя; следует, однако, признать, что нам до сих пор не удалось сделать наши школы сколько-нибудь примечательными в части развития творческой изобретательности и самостоятельности или выдающимися в отношении художественного самоопределения в целом. Пожалуй, было бы излишне самонадеянно рассчитывать, что нам удастся обнаружить все это в учебных заведениях. Остается довольствоваться тем, что они в конце концов будут выпускать вполне добротных художников средней руки или, вернее сказать, позволят учащимся стать таковыми.

Даже если бы все школы были в равной степени хорошо обеспечены моделями и преподавателями, при нынешнем состоянии образовательной системы учебный совет допускает лишь удручающе небольшой простор для самостоятельных опытов и изысканий, выходящих за рамки установленных программ, следуя которым только и возможно получить нужные баллы или удостоиться отличий.

Учебные программы и курсы устроены по известному шаблону, так, что целью их становится механическое освоение известных графических приемов и умение изображать известный набор форм, единственно ради получения аттестатов, – но отнюдь не воспитание в учащихся чувства прекрасного, развитие которого столь важно для общественного блага и культивирования хорошего вкуса.

Эти недостатки, по моему разумению, неразрывно сопряжены со всякой попыткой преподавания искусства и развития вкуса в школах (осуществляющихся посредством назиданий и теоретических догматов, а не практики), и притом по единой системе, исходящей из центрального ведомства. Такое ведомство, действуя по заведенному порядку, неизбежно закостеневает, причем даже лучшие дарования его руководителей обыкновенно всецело уходят на усвоение тонкостей и правил самой системы и поддержание ее деятельности, отчего у них остается мало возможностей не только приводить в исполнение, но даже обдумывать оздоравливающие реформы, которые необходимо проводить время от времени.

Без сомнения, при определенных преобразованиях подобное ведомство, опираясь на суждения экспертов, может сослужить добрую службу школам по всей стране, утверждая эталоны хорошего вкуса и постепенно развивая его с помощью национальных конкурсов, способствующих поучительному сравнению деятельности разных учебных заведений.

Но по-настоящему воспитывающие, вдохновляющие и облагораживающие истоки художественных открытий в области дизайна следует искать в великолепных собраниях образцов всякого рода древних искусств в наших музеях и галереях – этих художественных сокровищницах студента и дизайнера.

И все же обучение даже в самой заурядной художественной школе не может не иметь последствий, хотя бы и отрицательных. Одно только упражнение в наблюдательности, в сочетании с некоторым умением передавать разнообразные формы, уже образует человека и способствует свежему взгляду на природу и жизнь.

Само по себе созерцание чистых линий античной греческой скульптуры и чувство, пробуждающееся в процессе следования строгим, выразительным контурам драпировок, не может не оказать известного практического влияния даже на самую черствую натуру.

Так или иначе, среди современных художников немало тех, кто благополучно пережил стандартную художественную школу, будь то Академия или иное училище, и чьи произведения, без сомнения, оказали влияние на современный вкус в одежде, в особенности женской.

Я думаю, никто не станет отрицать, к примеру, что художники, именующие себя прерафаэлитами, и их последователи – начиная с Россетти (чье влияние,