Антимода. Костюм и авангард - Раду Штерн

к слову, снова заметно и проявляется в многообразных формах) и заканчивая Уильямом Моррисом и Эдвардом Бёрн-Джонсом, оказали на нас серьезное воздействие. Замечу, однако, что академическая выучка не имела к этому абсолютно никакого отношения.

Под влиянием нового творческого импульса – того вдохновения середины века, что черпало силу в простых и чистых линиях, формах и красках средневекового искусства, – современный женский костюм, можно сказать, совершенно преобразился. И хотя маятник моды все еще раскачивается из стороны в сторону, он, если не считать незначительных деталей, уже не властен над специфическим типом одежды, прочно вошедшим в обиход артистических натур – тех, кто в повседневной жизни осознанно стремится окружить себя красотой и гармонией, почитая их за величайшее жизненное благо.

Зародившись первоначально в домах художников, стиль одежды, о котором я говорю, благодаря подражанию (этой высшей форме лести или – как полагают некоторые – оскорбления) вскоре распространился повсюду, так что в 1870‑х и в начале 1880‑х годов мы могли наблюдать, как светское общество и театральные подмостки с большей или меньшей долей гротескной вульгарности копируют то, что они охотно принимали за моду узкого круга наиболее утонченных ценителей искусства.

Коммерция, не останавливающаяся ни перед чем в погоне за прибылью, поспешила наводнить рынок так называемыми «живописными расцветками» и «эстетическими» тканями всех возможных видов; но какие бы обвинения в вульгарности, нелепости и неискренности ни предъявляли эстетическому движению его противники, последнее бесспорно отражало общее стремление к прекрасному в повседневной жизни и подарило нам множество очаровательных материалов и красок, пользуясь которыми, люди, обладающие подлинно хорошим вкусом, создавали прекрасные и в то же время простые наряды; главное же его влияние сказалось – и продолжает сказываться – в оформлении интерьеров, в отделке помещений и мебели, обивочных тканей и обоев.

Между тем суетливый и бесцельный маскарад моды продолжается, быть может, не без тайного сговора с интересами фабрик и рынка, и недавно он предпринял попытку воскресить моду бабушек нынешнего поколения, хотя, как обычно случается со всеми подобными воскрешениями, в процессе несколько ее опошлил.

Современный костюм, по-видимому, разделяет участь современной архитектуры. В обоих случаях мы видим, что пора естественного развития и спонтанного роста миновала, и нам лишь остается, в ожидании радикальных общественных преобразований, воссоздавать отдельные исторические типы, приспосабливая их по мере сил к нуждам нашего времени.

И между тем архитекторы смелее портных. Они без малейших колебаний обращаются к классическим или средневековым образцам, тогда как модистки редко осмеливаются заглянуть далее, чем на пятьдесят или сто лет назад, да и то с некоторой опаской. Небольшие видоизменения и адаптации осуществляются непрестанно, но на кардинальное преобразование покроя обычно уходит не менее десятилетия.

Рассматривая костюм как область художественного проектирования, равноценную другим его видам, мы получаем возможность при взаимодействии с ним осознанно опираться на накопленный нами живописный опыт и знания о формах.

Изучая человеческое тело, мы проникаемся к нему уважением. Мы больше не хотим скрывать его естественный силуэт с помощью кроя, нарушать соразмерность его частей или искажать его сущность.

Удивительно, что изучение натуры и классические штудии, составляющие основу обучения в наших художественных школах, так слабо влияют на формирование модного вкуса и выбор костюма, – куда меньше, чем можно было бы ожидать.

Не следует, однако, упускать из виду множество перекрестных влияний, разнообразных побудительных причин и скрытых факторов, которые действуют в условиях сложной современной жизни, равно как и тех мощных социальных импульсов, которые в конечном счете и определяют формы современного костюма.

Можно сказать, что в основе своей одежда – это более или менее вопрос климата.

Чисто практические потребности оказались бы удовлетворены, если бы тепло распределялось равномерно, а тело и конечности сохраняли свободу движения. Дитя в просторной тунике, открывающей руки и ноги и не стесняющей их подвижности, представляет собой воплощение первобытного или античного человека; при этом он нередко удовлетворяет и художественный вкус.

Дитя, впрочем, вольно расти и радоваться жизни в полной мере. Ему нет нужды угождать миссис Гранди, разве что в тех случаях, когда лепка пирожков из грязи объявляется занятием «неприличным».

Первобытной и живописной может быть одежда рабочего, землепашца, рыбака, матроса – несмотря на приспособленность ее к тяжелому труду. Эстетические же уступки, если таковые вообще имеются, выражаются разве что пестрым платком на шее, вышивкой на холщовой рубахе или узором вязаной фуфайки.

И тем не менее каждый из них неизменно составляет излюбленный предмет изображения для современного живописца. Отчего же?

По сути дела, полагаю, потому, что их одежда отражает род их занятий и характер, что можно сказать о костюме всех вообще трудящихся людей.

В европейских странах только одежда крестьян повсеместно сохранила национальное своеобразие и местный живописный колорит в одежде; особенно это заметно там, где сельская жизнь еще пребывает в первозданной чистоте, как в Греции, Венгрии и Богемии, где народные костюмы украшены прекрасной вышивкой, созданной женщинами.

Последние следы исторических и традиционных костюмов следует, таким образом, искать в народной среде, а за живописностью мы по-прежнему должны обращаться к одежде тружеников.

Подобное заключение может показаться неожиданным на фоне всех современных усердных и осознанных попыток достичь в одежде естественной, простой красоты и уместности, сочетая при этом здоровье и художественность. На деле же никаких особенных трудностей здесь возникать не должно.

Если бы мы вели жизнь простую, осмысленную и прекрасную, мы обязательно достигли бы подлинной живописности.

В этом-то нынче и заключается сложность.

На каждом шагу нас неизменно подстерегает социальный вопрос.

Поэтому мне представляется, что, сколь бы ценны и поучительны ни были эти старания, не следует всецело полагаться на сознательное культивирование и преднамеренные усилия, чтобы костюм наконец возвысился над уровнем вульгарности и аффектации.

Идеалом современного общества служит ничегонеделание, поэтому работник по завершении трудов стремится поскорее избавиться от внешних признаков своего ремесла, а все прочие пытаются выглядеть так, как будто вообще никогда не занимались никаким делом.

Эта идея, вкупе, быть может, с постепенным принижением ручного труда в современных условиях, совпала с деловыми привычками и английской приверженностью к аккуратности, а также, вероятно, с прозаической и пуританской простотой, что в конечном счете и породило общепринятый костюм современного «джентльмена» – по существу, делового человека или буржуа-обывателя.

Господствующий тип неизменно берет верх, запечатлевая свой облик на всех проявлениях жизни.

Так внешние отличительные черты человека преуспевающего и респектабельного, власть имущего и значительного, свелись к сюртуку и цилиндру – предметам гардероба, постепенно развившимся из широкополой шляпы и прямоугольного дублета пуритан XVII столетия.

Даже современный джентльмен, стоит ему заняться каким-нибудь делом или игрой, сразу же приобретает известную долю живописности.

Фланелевые костюмы игроков в крикет и гребцов, пестрые фуфайки наших футбольных команд – надо думать, современная замена гербовым камзолам, которые носили рыцари на турнирах, – все они не лишены своеобразия и выразительности. Костюм велосипедиста являет собой еще один пример приспособления к роду занятий, не чуждый живописности, потому что он, по крайней мере, подчеркивает формы тела, в особенности ног, совершенно теряющихся в повседневном гражданском платье. Что же до разнообразных форм одежды для верховой езды, то здесь мы снова наблюдаем в части как мужского, так и женского костюма известную свободу и разнообразие, достигнутые в силу целесообразности.

Истинный недостаток современного костюма состоит не столько в отсутствии выразительности и живописности, сколько в утрате красоты и романтического начала – упрек, который можно отнести ко всей современной жизни в целом. Поистине, мы отягощены мертвящим грузом прозаичности, расчета, робости и респектабельности, не говоря уже об упомянутых ранее утилитарных требованиях.

Когда мы переходим от прозаической живописности этих специальных костюмов к сфере чистого украшательства, каковым предстает современный парадный и вечерний наряд мужчин и женщин, что же мы обнаруживаем?

Мужской костюм – это чистая условность, предельная строгость, лишенная почти всяких украшений, за исключением разве что орденских знаков у имеющих на них право, да скромных запонок и часовой цепочки и т. п. Эта одежда – сплошное отрицание цвета, и ее мрачность оживляется лишь белизной сорочки и жилета да блеском лакированной кожи.

Я противопоставил здесь современный