Антимода. Костюм и авангард - Раду Штерн

Что касается сапог, то они не столь безобразны или неудобны, как шляпа; но и они, судя по всему, сшиты из жесткой кожи, иначе бы они сползали к щиколотке, а между тем сапог всегда должен быть сделан из мягкой кожи, и, при наличии высокого голенища, должен либо шнуроваться спереди, либо подтягиваться значительно выше колена: в последнем случае полная свобода движения сочетается с идеальной защитой от дождя – преимущества, которыми не обладает короткий жесткий сапог; когда человек отдыхает дома, длинное мягкое голенище можно отогнуть вниз, как это делалось в 1640 году. Теперь что касается пальто: каковы правильные принципы его конструкции? Во-первых, оно должно легко надеваться и сниматься, а также подходить к любому наряду, поверх которого носится; поэтому узкие рукава, изображенные на эскизе мистера Хьюза, совершенно недопустимы. Если же требуется прорезь для руки, она должна быть просторной и, возможно, защищена клапаном, как в этой превосходной разновидности верхней одежды – инвернессовской накидке; во-вторых, пальто не должно быть слишком узким, иначе в нем затруднительно будет свободно передвигаться. Если молодой человек на рисунке застегнет пальто, он, возможно, обретет некоторую статуарность, хотя я в этом сильно сомневаюсь, но двигаться быстро и ловко он никогда не сможет; его super-totus сшит без оглядки на какие-либо принципы; super-totus, или верхняя одежда, должна быть пошита так, чтобы ее можно было носить длинной или короткой, совершенно свободной или умеренно облегающей, как того пожелает ее владелец; он должен иметь возможность оставить одну руку свободной, а другую прикрыть, или освободить или прикрыть обе руки, – как ему будет удобнее во время верховой езды, прогулки или при управлении экипажем; кроме того, верхняя одежда ни в коем случае не должна быть тяжелой, но при этом должна всегда оставаться теплой: наконец, она должна быть такой, чтобы ее легко было нести в руках, если потребуется ее снять; одним словом, принципы, лежащие в ее основе, – это свобода и удобство, и оба они идеально воплощаются в плаще, тогда как пальто, предложенное мистером Хьюзом, оба их нарушает.

Бриджи, конечно, чрезмерно узки; всякий, кто носил их сколько-нибудь продолжительное время – то есть всякий, чьи взгляды на этот предмет не являются чисто теоретическими, – в этом со мной согласится; как и все прочее в этом костюме, они представляют собой большую ошибку. Замена сюртука и жилета того периода на жакет – шаг в правильном направлении, что я с удовольствием отмечаю; жакет, однако, слишком плотно облегает бедра, чтобы быть удобным. Всякий раз, когда жакет или дублет спускаются ниже талии, они должны иметь разрезы по бокам. В XVII веке полы жакета иногда крепились к верхней части при помощи шнуров и клапанов, что позволяло – при желании— их снять; иногда же они просто распахивались с боков; в каждом из этих случаев торжествовали верные принципы конструирования костюма, то есть свобода движения и приспособление к обстоятельствам.

Наконец, что касается подобного рода эскизов, то я хотел бы заметить, что число «довольно живописных» костюмов, которые можно либо возродить, либо изобрести заново, поистине безгранично; но если костюм не основан на разумных принципах и не следует законам, он никогда не будет представлять для нас какой бы то ни было реальной ценности при реформе одежды. Этот конкретный рисунок мистера Хьюза, к примеру, не доказывает ровным счетом ничего, кроме разве что невежества наших предков в отношении подлинных законов конструирования одежды. Буквально каждое правило разумного костюма в нем нарушено, потому что он предлагает нам скованность, тесноту и неудобство вместо комфорта, свободы и легкости.

А вот костюм, который, будучи основан на разумных принципах, может служить нам превосходным ориентиром и образцом; мистер Годвин любезно согласился срисовать его для меня с восхитительной книги герцога Ньюкасла о верховой езде – книги, которая является одним из лучших источников сведений о нашей лучшей эпохе в отношении костюма. Я, разумеется, отнюдь не призываю слепо его копировать; не с этой точки зрения следует его рассматривать; речь идет не о воскрешении мертвого костюма, а о воплощении живых законов. Я привожу его как образец конкретного применения универсально верных принципов. Этот рационально одетый молодой человек может опустить поля шляпы, если пойдет дождь, и отогнуть свободные брюки и сапоги, если устанет, то есть он может приспособить свой костюм к обстоятельствам; тогда он может пользоваться абсолютной свободой, его руки и ноги не стеснены чрезмерно узкими рукавами и бриджами, а бедра ничем не стянуты, что всегда важно; что же касается комфорта, его жакет не слишком просторен, чтобы поддерживать тепло, но не слишком тесен, чтобы он мог свободно дышать; его шея прекрасно защищена, без малейшего намека на удушье, и даже его страусиные перья, если какой-нибудь филистер вздумает возражать против них, – не просто признак щегольства: летом, я уверен, они очень приятно его овевают, а при плохой погоде он, без сомнения, оставляет их дома, надевая вместо них плащ. Ценность этого костюма заключается в том, что каждая отдельная его часть воплощает собой правильный принцип. Мой молодой человек, таким образом, облачен в идеи, тогда как молодой человек мистера Хьюза скован фактами; последний ничему не учит; у первого можно научиться всему. Излишне указывать, что этот костюм хорош не потому, что он принадлежит к XVII веку, а потому что он устроен в соответствии с подлинными принципами конструирования костюма, точно так же как четырехугольная притолока или стрельчатая арка хороши не потому, что одна из них греческая, а другая готическая, а потому что каждая из них наилучшим образом завершает проем определенного размера или способна выдержать определенный вес. Впрочем, тот факт, что этот костюм был широко распространен в Англии два с половиной столетия назад, показывает по крайней мере, что правильные законы конструирования костюма уже признавались и воплощались в нашей стране, а значит, их возможно вновь признать и воплотить. Что касается совершенной красоты этого костюма и его значения, позвольте сказать об этом еще несколько слов. Мистер Уэнтворт Хьюз торжественно заявляет, что «он и его единомышленники» не потерпят «вмешательства» эстетики в вопросы одежды; что он и его единомышленники придерживаются «практического взгляда на этот предмет», и так далее. Что ж, я не стану здесь пускаться в дебаты о том, насколько вообще человек, пренебрегающий красотой и ее ценностью, может притязать на практичность. Слово «практичный» – почти всегда последнее прибежище человека нецивилизованного. Из всех неверно употребляемых слов с этим обращаются сквернее всего. Но я хочу отметить, что красота по природе своей органична; она идет не извне, а изнутри, не от навязанной «красивости», а от совершенства сути; и, таким образом, как прекрасно тело, так и всякая одежда, правильно его облекающая, должна быть прекрасна в части и конструкции, и силуэта.

Я столь же мало расположен давать определение уродству, сколь и отваживаться определять красоту; однако позволю себе напомнить тем, кто насмехается над красотой из‑за ее непрактичности: безобразная вещь есть не что иное, как дурно изготовленная вещь или вещь, не отвечающая своему назначению; уродство – это несостоятельность; уродство – это провал; уродство – это отсутствие пользы, оно подобно украшению на не свойственном ему месте, тогда как красота, по чьему-то меткому выражению, есть не что иное, как очищение от всего лишнего. Красота подчиняется принципу божественной экономии; она дает нам лишь необходимое, и не более, тогда как уродство неизменно расточительно; уродство – мот, безрассудно растрачивающий материал; одним словом, уродство – и я хотел бы обратить на это