Антимода. Костюм и авангард - Раду Штерн

внимание мистера Уэнтворта Хьюза – уродство в одежде, как во всем прочем, всегда свидетельство чьей-то непрактичности. Таким образом, костюм будущего в Англии, если он будет основан на истинных принципах свободы, комфорта и приспособляемости к обстоятельствам, безусловно окажется прекраснейшим, потому что красота всегда признак верности истинным законам, та самая таинственная печать, налагаемая на совершенство, и только на него.

Что касается вашего другого корреспондента, то главный принцип одежды, согласно которому все предметы гардероба должны держаться на плечах, а не на талии, представляется мне общепринятым, хотя «Старый моряк» и уверяет, что моряки и атлеты подвешивают одежду не на плечах, а неизменно на бедрах. Согласно моим собственным воспоминаниям о гребле и беговой дорожке в Оксфорде, этих двух обителях эллинизма в нашем маленьком готическом городке, лучшие бегуны и гребцы (а мой колледж ими славился) всегда носили обтягивающую фуфайку с прикрепленными к ней короткими шароварами, и весь этот наряд составлял единое целое. Что же касается моряков, то да, признаю, его замечание справедливо, и именно эта скверная привычка, по-видимому, предполагает постоянное «поддергивание» нижних частей костюма, и сколь ни популярна эта манера в дешевых мелодрамах, она все же представляется мне верхом неловкости; а поскольку всякая неловкость проистекает от неудобства, я надеюсь, что этот недостаток морской формы будет принят во внимание при грядущей реформе нашего флота, ибо, вопреки любым возражениям, я убежден, что мы стоим на пороге всеобъемлющего реформирования – от торпед до цилиндров, и от кринолетов до морских круизов.

Мои предложения в отношении сабо, похоже, вызвали великий ужас. Сама Мода в туфлях на высоких каблуках вскрикнула от испуга, и прозвучало зловещее слово «анахронизм». Однако же все, что практично, не может быть анахронизмом. Это слово применимо лишь к возрождению какой-нибудь глупости; к тому же в современной Англии сабо все еще в ходу во многих фабричных городах, например в Олдеме. Боюсь, в Олдеме они вряд ли особенно красивы; в Олдеме, вероятнее всего, не знакомы с искусством инкрустации слоновой костью и жемчугом; и тем не менее в Олдеме сабо выполняют свое предназначение. Между прочим, не так давно их носили в высшем свете. Буквально на днях я имел удовольствие беседовать с дамой, вспоминавшей деревянные башмаки своей юности с трогательным сожалением; по ее словам, они были не слишком высоки и не слишком тяжелы, а также снабжались неким подобием пружины в подошве, делавшей их податливее при ходьбе. Лично я против любого увеличения высоты ботинка или туфли; это в самом деле противоречит верным принципам конструирования костюма, хотя, если уж добавлять такую высоту, то лучше использовать две опоры, а не одну; но вот что я предпочел бы увидеть, так это некоторую вариацию разделенной надвое юбки или длинных, умеренно свободных бриджей. Впрочем, если разделенная юбка и впрямь претендует на практическую ценность, ей следует раз и навсегда отказаться от стремления «ничем не отличаться по виду от обычной юбки»; необходимо сузить каждую из ее половин, безжалостно пожертвовав нелепыми рюшами и оборками; как только эта юбка начинает имитировать платье, она теряет всякий смысл; но если она смело заявит о своей истинной природе, то сделает огромный шаг на пути к разрешению насущной проблемы. Я уверен, что найдется множество изящных и очаровательных девушек, готовых надеть костюм, основанный на этих принципах, несмотря на страшную угрозу мистера Уэнтворта Хьюза, что он не предложит им руку и сердце, пока они будут его носить, ибо все обвинения подобного рода костюмов в недостатке женственности совершенно бессмысленны; всякий правильно устроенный предмет гардероба в равной мере подходит обоим полам, и не существует вовсе такой вещи, как безоговорочно женственная одежда. Я хотел бы только позволить себе одно предостережение: верхняя туника должна быть свободной и умеренно просторной; при желании ее можно выкроить более или менее по фигуре, но ни в коем случае не следует стягивать ее в талии прямым поясом или ремнем; напротив, она должна ниспадать от плеча до колена или ниже, образуя изящные ломаные и прямые линии, что сообщит костюму большую свободу и, следовательно, большее изящество. Мало какой наряд столь губителен для фигуры, как подпоясанная туника длиной до колена; мне хотелось бы, чтобы некоторые наши Розалинды, щеголяющие в дублете и шоссах, не забывали об этом обстоятельстве; именно пренебрежение этим эстетическим принципом и порождает те убогие пропорции, что отличают костюм блумеров, в прочих отношениях вполне рациональный.

Оскар Уайльд

Отношение одежды к искусству: заметка в черно-белых тонах о лекции мистера Уистлера

(The Relation of Dress to Art: A Note in Black and White on Mr. Whistler’s Lecture // Pall Mall Gazette 41. 1885. February 28. № 6230)

«Как вы вообще умудряетесь писать эти нелепые треуголки?» – спросил как-то один бесцеремонный критик у сэра Джошуа Рейнольдса. «Я вижу в них игру света и тени», – ответил художник. «Великие колористы, – замечает Бодлер в восхитительном эссе о живописных достоинствах сюртуков, – великие колористы умеют извлечь цвет даже из черного фрака, белого галстука и серого фона».

«Искусство во все времена ищет и находит прекрасное, подобно его верховному жрецу Рембрандту, узревшему живописное величие еврейского квартала Амстердама и не сетовавшему на то, что обитатели его – не эллины», – эти прекрасные и простые слова произнес мистер Уистлер в одной из самых ценных частей своей лекции. Ценных, разумеется, для художника, так как среднему английскому живописцу следует постоянно напоминать, что истинный художник не ожидает, когда ему явится живописная жизнь: он сам неизменно видит ее в обстоятельствах живописных – то есть в формах одновременно и новых, и восхитительных. Однако между отношением художника к публике, с одной стороны, и отношением публики к искусству, с другой, лежит неодолимая пропасть. Справедливо, что при известной игре света и тени уродливая, в сущности, вещь может показаться прекрасной; в этом, собственно, и заключается подлинная новизна искусства; но разве можем мы полагаться на эту игру, когда, ослепленные пошлым полуденным светом, бредем по Пиккадилли или слоняемся в парке на фоне какого-нибудь вздорного заката? Если бы мы могли повсюду носить при себе светотень, как носим зонтики, все обстояло бы прекрасно; но раз уж это невозможно, осмелюсь предположить, что прелестные и восхитительные особы едва ли станут и впредь облачаться в наряды, одновременно уродливые и бесполезные, бессмысленные и чудовищные, даже при условии, что такой мастер, как мистер Уистлер, одухотворит их, претворив в музыкальную симфонию или растворив в жемчужной дымке. Ведь искусство создано для жизни, а не жизнь для искусства.

Впрочем, не берусь утверждать, что сам мистер Уистлер всегда неукоснительно следовал провозглашаемому им догмату, будто художнику позволительно изображать одежды лишь своего века и своего ближайшего круга. Боже меня упаси взваливать на бабочку тяжкое бремя ответственности за ее метаморфозы: я всегда придерживался того мнения, что последовательность – последнее прибежище тех, кому недостает воображения. Но кто из нас не видел и, в большинстве своем, не восхищался его полотном с изображением японских костюмов? И разве не взбудоражил Тайт-стрит слух, что челсийские натурщицы позировали мастеру в пеплумах для его пастелей?

Все что выходит из-под кисти мистера Уистлера, столь безупречно в своем изяществе, что не может быть поколеблено или упрочено какими бы то ни было умствованиями на тему искусства, в том числе – его собственными, ибо оправдана Красота чадами ее и не нуждается в объяснениях, однако невозможно осмотреть ни одну коллекцию современных картин в Лондоне, начиная с Берлингтон-хауса и заканчивая Гросвенор-галереей, не почувствовав, что профессиональные натурщицы губят живопись и низводят ее до простого собрания поз и пастишей.

И разве не утомил он всех нас, этот почтенный