Антимода. Костюм и авангард - Раду Штерн

лицедей, только что сошедший со ступеней Пьяцца ди Спанья, который в редкие досужие мгновения, когда он не занят игрой на шарманке, совершает обход художественных мастерских, и которому так рады в Холланд-парке? Как не узнать его, когда он, с веселой беспечностью, свойственной его нации, опять смотрит на нас со стен наших летних выставок, являя собой все, чем он не является, и ничто из того, чем он является на самом деле, тут взирая на нас патриархом Ханаана, а там лучезарно сияя разбойником из Абруцци? Этот бедный скиталец, знаток поз, в большом почете у тех, кому выпала радость написать посмертный портрет последнего благотворителя, при жизни успевшего увернуться от фотокамеры, – и тем не менее он не что иное, как символ декаданса, зримое воплощение упадка.

Ибо всякий костюм – карикатура. Искусство не рождается из маскарада. Там, где одеяние прелестно, маскараду не место. И если бы наш национальный костюм очаровывал взор красками, а его покрой был прост и правдив, если бы одежда действительно выражала ту красоту, которую она прикрывает, и ту стремительность движения, которую она не сковывает, если бы ее линии ниспадали от плеч, а не топорщились у талии, если бы перевернутый бокал не считался идеалом формы, свершись все это – а однажды так оно и будет, – живопись не была бы одной лишь болезненной реакцией на уродство бытия, но стала бы, как ей и подобает, естественной выразительницей его красоты. И не одна только живопись, но и прочие искусства выиграли бы от преобразований, подобных тем, которые я предлагаю; выиграли бы, я хочу сказать, от той насыщенной атмосферы Прекрасного, которой художники окружались бы и в которой бы формировались. Ибо Искусству нельзя научить в Академиях. Художника образует то, что он видит, а не то, что он слышит. Истинными его школами должны стать улицы. Так, в одеяниях эллинов нет ни одной утонченной линии или великолепной пропорции, которая не нашла бы изощренного отклика в их архитектуре. Нация, облаченная в цилиндры и корсеты, могла бы, вероятно, построить Пантехникон, но точно не Парфенон. И последнее, о чем нужно сказать: искусство в самом деле не может иметь никаких иных притязаний, кроме притязания на собственное совершенство, и возможно, что художник, желающий лишь созерцать и творить, поступает мудро, когда не заботится о том, чтобы изменить своих ближних; мудрость, однако, не всегда высшее благо; бывают времена, когда она нисходит до уровня здравого смысла; и благодаря возвышенному безумию тех – столь многих, – кто жаждет, чтобы Красота освободилась из узилища коллекционных безделиц и музейной пыли и превратилась, как ей это и пристало, в общее природное и национальное достояние – благодаря всему этому благородному неблагоразумию, я хочу сказать, кто предугадает, какие новые прелести могут явиться миру и какой совершенный художник может родиться в этих необыкновенных обстоятельствах? Когда возобновляется среда, возобновляется и искусство.

Вещая со своего бесстрастного пьедестала, мистер Уистлер провозгласил истину, давно ожидавшую выражения, и суть ее в том, что сила художника в его зоркости, а не в ловкости рук; эта истина, исходящая от властелина форм и красок, не может не быть услышана. Пускай для народа его лекция всего лишь апокриф, но для художников она отныне Библия, шедевр шедевров, песнь песней. Правда, он вознес хвалу филистеру, но мне в этом видится Ариель, потешающийся над Калибаном; а уж за обряд отлучения, совершенный им над критиками, да благословит его всяк, и прежде всего сами критики, ибо он избавил их от бремени унылого существования. Если же говорить о нем просто как об ораторе, то в этом отношении мистер Уистлер, по моему разумению, не знает себе равных. Воистину, из всех наших современных витий я знаю лишь нескольких, кто с тем же искусством сочетает стиль малых пророков с озорной язвительностью Пака.

Йозеф Хоффман

Индивидуальный костюм

(Das individuelle Kleid // Die Waage. 1898. April 9. № 15)

Поразительно, что в эпоху, когда все жаждут казаться оригинальными и примечательными, подлинной оригинальностью обладают лишь немногие. Более того, даже те, чьи профессиональные занятия требуют своеобразия, и те, кто хочет быть не просто оригинальным, но экстравагантным, безоговорочно подчиняют свой внешний облик моде.

Очень хотелось бы понять причины подобного положения вещей. Неужели эти люди слишком застенчивы, чтобы одеваться необычно? Или же они опасаются уронить себя в общественном мнении и прослыть чудаками? Вовсе нет. Скорее всего, решающую роль здесь играет стремление слиться с толпой.

Истинно самобытные натуры не руководствуются подобными соображениями. Они ведут себя просто и непринужденно. Если они и отличаются от других, то это отличие проистекает не из навязчивого желания быть замеченными или страсти к эксцентричности, но является естественным следствием внутреннего развития. Это бессознательное стремление к гармонии. Подобное самовыражение было немыслимо в ту эпоху, когда педагогические правила требовали единообразия, а душевные порывы подавлялись с юных лет. Подобное угнетение способно парализовать всякий творческий импульс даже самой необыкновенной личности, одаренной умом и богатым воображением.

Можно было бы показать, насколько сильна в людях тяга к единообразию, обратившись к примеру диких племен, где каждый выглядит точь-в-точь как его соплеменники, сообразно обычаю; особенно ярко это проявляется в том, как они укладывают волосы или носят бороды. Впрочем, этот вопрос относится уже к главе о национальных костюмах и требует специального рассмотрения. Зато те, кто принадлежал к великим культурам древности и испытал на себе влияние выдающихся умов, – греки, итальянцы и арабы – выработали индивидуальную манеру носить волосы и бороду.

В эпоху раннего Средневековья люди носили хитон и мантию. Ту самую мантию, которую мы, немцы, еще надевали двадцать-тридцать лет назад, сегодня можно увидеть у итальянцев, причем не только у крестьян и пастухов, которые носят ее по-своему, но и у буржуазии, представители которой носят ее все одинаково – в отличие от простолюдинов, следующих в этом отношении собственным нуждам и привычкам. Впрочем, упомянутый предмет одежды со временем многое потерял: теперь его носят, обернув вокруг шеи и застегнув на груди. Наездники и вовсе отказались от мантии, променяв ее на пальто. Чем больше мужской костюм отдалялся от мантии и простой рубахи, длинной или короткой, тем меньше в нем оставалось своеобразия в манере ношения. Существенным элементом является именно особенность ношения, а не покрой одежды, – особенность, ныне встречающаяся исключительно у восточных и восточноазиатских народов.

В последующие столетия костюм деградировал, став гротескным и причудливым, и только в XV–XVI веках как мужская, так и женская одежда приобрела черты, достойные нашего внимания и не лишенные изящества или очарования.

В XVII столетии, когда практически все одеяния подражали покрою военного мундира, костюмам все же удавалось сохранять впечатляющий облик. То же можно сказать и об эпохе барокко с ее пышными париками. Однако следующий период с модными тогда сетками для волос отличался подлинной экстравагантностью. Люди носили треугольные шляпы, совершенно бесполезные, не защищавшие ни от дождя, ни от солнца, которые нередко приходилось держать в руках из‑за обилия пудры на волосах. Единственным достоинством этих шляп было то, что они никак не препятствовали метаболизму. Однако когда костюм пытались использовать для выражения чего-либо значительного – будь то свобода, убеждения или элегантность, – эти попытки неизменно оканчивались неудачей. Наиболее яркие примеры таких провалов предоставляют костюмы рубежа XVIII–XIX веков. Сегодня наряды того времени представляются нам скорее нелепыми, нежели свободными и индивидуальными. Более того, ирония заключается в том, что та самая разновидность костюма, которая в те времена считалась символом свободы, со временем превратилась в символ подчиненного положения. Даже если в салоне фрак выглядит уместно, не стоит забывать, что это одежда лакеев и зримое воплощение покорности.

Портные, безусловно, могут помочь простым обывателям – но не мужчинам, жаждущим