Антимода. Костюм и авангард - Раду Штерн

мужской костюм костюму XIV века. По конструкции они оба предельно просты; но лишь средневековый костюм может претендовать на красоту силуэта, так как он верно следует очертаниям фигуры, не дробя ее резкими разделениями и контрастами.

Скудость украшений объясняется также влиянием монархических и аристократических институтов. В самом деле, если бы простые граждане свободно носили украшения, что сталось бы тогда с этими сомнительными знаками отличия, лентами и звездами? Обыкновенный горожанин, руководствуясь личным вкусом, мог бы носить украшения более изысканные и искуснее выполненные, нежели придворный или дипломат. Подобное, разумеется, было абсолютно недопустимо.

Тот же камень преткновения, полагаю, мы встречаем и в рассуждении о брюках.

Кюлоты, шелковые чулки и башмаки с пряжками, бесспорно, изящнее и благороднее черных суконных труб; но если обыватели станут носить подобное, что останется от формальных знаков достоинства позолоченного ливрейного лакея, придворного кабинет-министра, лорд-мэра, спикера парламента и прочих высокопоставленных особ?

Достигнув предельной простоты в повседневной жизни, мужской костюм, сохранил лишь отдельные старинные элементы, предназначенные для обозначения официального статуса, причем сама строгость вечернего туалета служит фоном, оттеняющим придворные регалии.

Таковы некоторые трудности, возникающие при любой серьезной попытке реформировать мужской костюм. Они убеждают нас, что одежда на самом деле определяется укладом общественной жизни, условиями быта, родом занятий, рангом, общими традициями, чувствами и понятиями о приличии, так что кардинальных изменений во внешних формах жизни резонно ожидать лишь при соответствующих переменах в ее внутренних формах – в ее экономических основаниях, самом ее устройстве и в нравственных устоях общества.

Но давайте теперь обратимся к дамам.

В этой сфере, безусловно, открывается необъятное поле для изощренного культивирования вкуса и красоты. Удобство и практичность, кажется, совершенно не учитываются при создании дамского вечернего туалета. Зачастую он в значительной степени утрачивает свое первоначальное предназначение – прикрывать тело – и превращается в своеобразное цветочное обрамление, призванное подчеркнуть прелести головы, бюста и рук его прекрасной обладательницы. В ход идут самые изысканные материалы и оттенки: чудный белый самум, невесомые облака тюля и газа, восточные вышивки, китайские и индийские шелковые ткани, золото, кораллы, жемчуг, бриллианты и прочие драгоценные камни, не говоря уже о цветах, как живых, так и (увы!) искусственных, – вот из чего составлен современный дамский вечерний туалет.

При отборе и использовании этих прекрасных материалов открывается поистине безграничное пространство для утонченных суждений и самого изысканного персонального вкуса. Без сомнения, подобные качества нередки и неизменно сопряжены с любовью к искусству и основательным его знанием. Впрочем, не стану утверждать, будто одного лишь знания искусства достаточно для того, чтобы одеться со вкусом. Это далеко не всегда так. Способность выражать в костюме собственный вкус и индивидуальность, подобно другим формам самовыражения, без сомнения, есть дар природный.

Однако изучение искусства и тренировка глаза с целью развития способности распознавать изящество линий, тонкости колорита и красоту орнамента, даже без видимых практических навыков, неизбежно обостряют избирательность восприятия в целом. Я полагаю, нет сомнений, что в наше время мы действительно наблюдаем больше проявлений художественной культуры, – помимо природной изощренности вкуса – в костюмах образованных дам, чем в любой другой период, пожалуй, с первой половины XVI столетия. Современные наряды отличаются бо́льшим разнообразием и индивидуальностью, отражая ту самую растущую свободу независимого мышления и поведения, которые отличают наших соотечественниц.

Огромное разнообразие выбора как простых, так и роскошных материалов для женского платья следует, очевидно, приписать развитию коммерции и современной доступности всемирных рынков. Что же до вкуса и разборчивости, с какими подбирают и сочетают эти материалы в живописном костюме, то они, будучи инстинктивными, все же в немалой степени развиваются и направляются, как мне думается, сознательным культивированием и изучением искусства и творений художников.

Мы действительно можем проследить определенные влияния в некоторых основных типах женских нарядов, даже при той относительно ограниченной области, которую оставляет индивидуальному выбору диктат моды, модисток, портных и торговцев тканями; лишь немногие, впрочем, решаются выходить сколько-нибудь далеко за установленные рамки.

Таким образом, если нынешних законодателей моды, которой следует большинство, приходится искать главным образом среди профессионалов и торговцев, мы вновь неизбежно возвращаемся к вопросу о качестве и действенности нашего художественного и технического образования.

Крупные муниципалитеты сегодня щедро выделяют значительные средства на технические училища, где художественный агнец должен возлечь рядом с индустриальным и коммерческим львом, где наука и искусство должны стать нераздельны, если не неразличимы, а творческое проектирование обязано поспевать за изобретениями, сокращающими трудозатраты, и подчиняться требованиям механической экономии, которую производителям диктует конкуренция. Среди прочего там будут преподавать искусство изготовления шляп и портновское мастерство, так что, по всей видимости, техническое училище будет иметь прямое влияние на формирование вкуса в одежде.

Здесь мы сталкиваемся с той же трудностью, что и в случае с преподаванием в художественных школах. Можно подвести лошадь к воде, но нельзя заставить ее пить. Вернее сказать, мы слишком озабочены изобретением патентованных ведер, но забываем позаботиться о самом источнике воды. В конечном счете суть заключается в том, что во всех искусствах, во всех вопросах вкуса и красоты мы должны обращаться к жизни и к природе. Красота неотделима от любви и не может создаваться без нее; и если условия нашей повседневной жизни не благоприятствуют красоте, не стоит ожидать появления подлинно прекрасных вещей.

Напрасно ожидать, что наука, механические принципы или коммерческий спрос смогут поставлять нам красоту по первому требованию. Мы не можем рассчитывать купить красоту ни за какие деньги, если, с одной стороны, выстраивая сложную систему художественного воспитания, мы разрушаем ее истоки, таящиеся в природе, в красоте земли, если безжалостно уничтожаем или вульгаризируем ее, что ныне слишком распространено. Красота и вкус могут произрасти лишь из тех условий и материалов, которые ведут к созданию гармоничной жизни. Они должны иметь возможность развиваться и созревать в умах, имеющих досуг для размышлений, обладающих способностью чувствовать, свободой выбора, средствами для экспериментов, но главное, необходим объединяющий общественный идеал, ключевая нота любви, надежды или веры.

Спросим же себя: как далеки мы, каждый в отдельности и все вместе, от достижения этих условий?

Оскар Уайльд

Рабы моды

(Slaves of Fashion // Art and Decoration. London, 1920)

Недавнее заявление мисс Леффлер-Арним на лекции в госпитале Святого Спасителя, будто «она слышала о дамах, столь ревностно соблюдавших моду, что они держались за перекладину, пока их горничные застегивали на них пятнадцатидюймовый корсет», было встречено с большим недоверием, однако в этом рассказе нет ничего особенно неправдоподобного. Начиная с XVI века и до наших дней едва ли сыщется такая пытка, которой не подвергали бы юных дев и которую не сносили бы женщины, подчиняясь нелепым и чудовищным капризам Моды. «Ради истинно испанского стана, – пишет Монтень, – каких только адских мук не терпят женщины, стянутые и сдавленные жесткими китовыми пластинами, впивающимися в плоть; мало того – случается, они даже умирают от этого!» «Не прошло и нескольких дней с моего появления в школе, – вспоминает миссис Сомервиль в своих мемуарах, – как меня, несмотря на безупречно прямой стан и хорошее телосложение, заковали в жесткий корсет со стальной вставкой спереди; ленты же, расположенные поверх платья, стягивали мне плечи назад, пока мои лопатки не сомкнулись. А затем к корсетной вставке прикрепили стальной прут с полукругом, заходившим мне под подбородок. В этом зажатом состоянии я и большинство младших девочек принуждены были готовить уроки»; в биографии мисс Эджуорт мы читаем, что она, будучи отправлена в некое модное заведение, «подверглась всем обычным мучениям спинными досками, железными ошейниками и распорками, а также (поскольку она была очень миниатюрной) необычной пытке: ее подвешивали за шею, чтобы вытянуть мышцы и увеличить рост», что в ее случае не возымело ни малейшего успеха. Поистине, история знает столько примеров настоящего обезображивания и мучений, что нет нужды их умножать; но поистине удручает, что и в наши