Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

заранее и прямо в руки, никаких достоверных сведений от уверяющего философа или ручающегося пастора. Это довольно удивительно, что вечное блаженство, хотя оно и является наивысшим благом, значительно большим, чем дворянское поместье или королевское царство, все же совершенно абсолютно является благом, при котором тот, кто отдает его, совсем не спрашивает о гарантиях другого человека, а тот, кто должен принять его, не получает никакой помощи, имея даже всех людей в поручителях, но дело решается единственно и только между тем, кто дает его, и соответствующим человеком, — я бы даже сказал, что со стороны того, кто дает, не смотреть как следует за выгодой и гарантией для себя — это почти такое же безумие, как со стороны того, кто получает, не питать никакого подозрения и не чуять неладного в том, что в силу уединения он должен потерять из виду всех своих поручителей.

389

Любая жизненная мудрость является, конечно, абстракцией, и лишь самый посредственный эвдемонизм не обладает никакой абстракцией, но является наслаждением мгновения. В той же степени, в какой эвдемонизм благоразумен, он обладает и некоторой долей абстракции; чем больше благоразумия, тем больше абстракции. Тем самым эвдемонизм получает поверхностное сходство с этическим и этико-религиозным, и на мгновение дело может выглядеть так, словно они могли бы шагать вместе. И все же это не так, потому что, посмотрите: первый шаг этического — это бесконечная абстракция, и что происходит? Шаг оказывается для эвдемонизма слишком большим, и хотя некоторая доля абстракции свидетельствует о благоразумии, бесконечная абстракция является в эвдемонистическом понимании безумием. — Возможно, философ скажет, что я двигаюсь только в сфере представления. Да, на бумаге дело с совмещением идет, конечно, легче, там всем рискуют и в то же мгновение все имеют. Но если я должен рисковать всем в экзистенции, то тогда это уже задача на целую жизнь, и поскольку я со своим риском должен оставаться в экзистенции, то я должен постоянно продолжать рисковать. Уважаемый философ переместил, как обычно, сцену с экзистенции на бумагу.

390

Отсюда снова видно, почему религиозный оратор не может использовать укороченную перспективу. С эстетической точки зрения нет никакого пути, потому что эстетическое относится к непосредственному и выражением для этого является укороченная перспектива. С этической и этико-религиозной точек зрения именно путь является предметом рефлексии, а посему то, что в эстетическом плане является истиной, в этическом и этико-религиозном отношении представляет собой обман.

391

В оригинале: с перины на солому.

392

Читатель мог бы припомнить: откровение узнается по тайне, блаженство — по страданию, определенность веры — по неопределенности, легкость — по трудности, истина — по абсурдности; если это не фиксируется, тогда эстетическое и религиозное сливаются и образуют путаницу.

393

Экзистенциальной сферой язычества является по сути эстетическое, и поэтому совершенно в порядке вещей, что это отражается в представлении о Боге, когда, например, говорится, что Бог, будучи сам неизменным, все изменяет. Это выражает действие вовне. Религиозное же заключается в диалектике интериоризации, и поэтому соответствующим представлением о Боге будет то, что он сам подвижен и подлежит изменению.

394

Поэтому речь идет о настоящей религиозной коллизии, но вместе с тем и о заслуживающем внимания превратном (эстетическом) понимании религиозного, которое обнаруживается, когда (как, напр., в изданных Вейлем мусульманских библейских легендах) религиозный человек молит Бога, чтобы тот испытал его в столь же сильном страдании, какое претерпел Авраам или иной избранный. Мольба об этом — чрезмерное вспенивание религиозности в том же смысле, в каком воодушевление Аладдина и счастье молодой девушки — чрезмерное вспенивание непосредственности; превратное понимание заключается в том, что религиозный человек все-таки постигает страдание как нечто, приходящее извне, следовательно, эстетически. В конце таких рассказов религиозный человек, как правило, все же оказывается слишком слабым, чтобы вынести страдание. Однако этим ничего не объясняется, и исход снова располагается в примечательном пограничье между эстетическим и религиозным.

395

Но если принять то, что я охотно допускаю относительно самых разных религиозных речей, а именно, что во время их представления труднее быть слушателем, нежели оратором, тогда ведь и вправду религиозная речь ироническим образом становится излишней и служит лишь в качестве чистилища, где индивидуум воспитывает самого себя так, чтобы в доме Господнем получать наставительное воздействие от всего.

396

Многие люди безоговорочно полагают, что если в речи называется имя Божье, то такая речь благочестива. Таким образом, сквернословие, если при этом употребляется имя Божье, тоже оказывается благочестивой речью. Нет, эстетическое воззрение на жизнь, даже если оно будет уснащено именами Бога и Христа, является все-таки эстетическим воззрением, и если оно излагается, это будет эстетическая речь, а не религиозная.

397

August Heinrich Julius Lafontaine (1758-1831) — немецкий писатель, сочинявший сентиментальные романы.

398

Коль скоро пастор не уверен в своей религиозной категории, но путает самого себя с поэтическими Anklänge, увязанными с жизненным опытом, поэт, естественно, далеко его превосходит. Тот, кто умеет определять отношение категорий друг к другу, легко увидит, что именно такого рода душепопечитель мог бы послужить самым приемлемым мотивом для комической фигуры в трагедии. Обычный человек, который репрезентировал бы точно такой же вздор, секрет коего в том, что он упускает даже поэтическую позицию, — ученик парикмахера, напр., или распорядитель похорон — был бы, естественно, тоже комичным, но все же не столь основательно комичным, как душепопечитель, имя и облачение которого претендуют на самый высокий пафос. Это недоразумение — использовать душепопечителя в трагедии в патетическом ключе, так как если он сущностно репрезентирует то, чем он сущностно является, вся трагедия разваливается, а если он репрезентирует это не сущностным образом, тогда ео ipso он должен пониматься в комическом ключе. В трагедии довольно часто можно увидеть ханжеского, несносного монаха; я думаю, что такого рода клерикально-мирской пустомеля в полном облачении ближе именно нашему времени.

399

Отклики (нем.).

400

См.: Исайя, 57:15.

401

Такое же попятное движение совершается в религиозной речи, если, напр., некий человек говорит: «После многочисленных заблуждений я научился, в конце концов, всерьез держаться Бога, и с тех пор он не оставлял меня; мое дело процветает, мои инициативы имеют