Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

равно как и высочайшее патетическое, редко является предметом человеческого внимания и не может быть представлено поэтом, поскольку оно, как говорится, никак не выставляется, тогда как более низкое патетическое и более низкое комическое имеют некий вид, будучи узнаваемы по чему-то третьему. Высочайшее не выказывает себя, поскольку оно принадлежит последней сфере внутренности и в священном смысле одержимо самим собой.

413

Поэтому религиозное выступление может быть, пожалуй, немного дразнящим, именно таким, каким является экзистенция, так как дразнящее в том и заключается, что у нас, у людей, голова полна всяких великих представлений, а потом приходит экзистенция и предлагает нам повседневное.

414

Я использую здесь фантастическую форму, ориентирующую на исчезновение времени: «медленно — но потом в итоге». Поскольку интерес моей задачи еще не вступил в силу, это в порядке вещей.

415

См. прим. 241.

416

В целом комическое ничему не сопутствует в такой степени, как религиозному, нигде его возмездие не оказывается так быстро под рукой, как в области религиозного. Когда человек в церкви слушает эстетизирующую религиозную речь, его долг, естественно, в том, чтобы внять наставлению, даже если Его Преподобие несет полную чушь; но когда он в другое время обращается к ней, комическое воздействие оказывается небезынтересным, и его закон таков: там, где оратор прилагает все силы к тому, чтобы сказать нечто высочайшее, он сатирически высмеивает сказанное, сам не ведая о том. «Молящийся поднимается после молитвы такой укрепленный, о, такой укрепленный, — чрезвычайно укрепленный». Но с религиозной точки зрения истинная крепость означает быть готовым к тому, что борьба, возможно, в ближайшее мгновение начнется снова. «Индивидуум связывает себя с Богом обетом, святым обетом, что он всегда и везде и т. д., — и чувствует себя теперь таким успокоенным, о, таким успокоенным». Но с религиозной точки зрения человек осмотрителен, давая обеты (ср. Экклесиаст), и с религиозной точки зрения характерная для обета внутренность узнаваема как раз по краткости установленного срока и по недоверию к самому себе. Нет, искренность души и согласие на обет, даваемое очищенным от нерешительности сердцем на сегодняшний день или на это утро, — такой обет, с религиозной точки зрения, несет в себе много больше внутренности, чем эстетизирующие заигрывания с Господом. Одно указывает на то, что повседневная жизнь дающего обет человека разворачивается в религиозной сфере, другое довольно сатирическим образом выдает, что молящийся человек — это какой-то визитер, введенный пастором в соответствующий круг.

417

См. прим. 146.

418

Другой писатель (в Или — или) совершенно верно возвел этическое к тому определению, что долг каждого человека состоит в том, чтобы открыться, т. е. к раскрытию. Религиозность же — это сокрытая внутренность, но заметьте, не непосредственность, которая должна открыться, не какая-то непроясненная внутренность, а внутренность, проясняющее определение которой заключается в том, чтобы быть сокрытой. — Впрочем, едва ли нужно напоминать, что когда я говорю, что инкогнито религиозного человека — в том, чтобы выглядеть совсем как другие, это не может пониматься таким образом, что его инкогнито могла бы составлять действительность разбойника, вора или убийцы, ибо мир все-таки не пал так глубоко, чтобы явный разрыв с легальностью мог считаться чем-то общечеловеческим. Нет, выражению «выглядеть совсем как другие люди», естественно, гарантирована легальность, но таковая ведь вполне может иметь место и без того, чтобы в человеке была религиозность.

419

Более обстоятельно это положение рассматривается Йоханнесом de silentio в Страхе и трепете. См.: Кьеркегор С. Страх и трепет. Μ., 1993.

420

В Страхе и трепете был представлен подобный «рыцарь веры». Но это представление было лишь смелым предвосхищением и привело к обману, показав героя в неком готовом состоянии (следовательно, в ложном медиуме), вместо того чтобы поместить его в медиум экзистенции; с самого начала все разворачивалось благодаря уклонению от противоречия, связанного с тем, каким таким образом наблюдатель вообще мог сделать этого героя предметом внимания, так что мог лишь стоять и удивляться, глядя со стороны, и удивляться тому, что ничего, совсем ничего нельзя заметить·, если только Йоханнес de silentio не хочет сказать, что этот рыцарь веры является его собственным поэтическим созданием, но тогда здесь снова имеет место противоречие, которое заключается в том удвоении, что он одновременно должен относиться к одному и тому же и как поэт, и как наблюдатель, т. е. как поэт он создает фигуру в медиуме фантазии (ибо это и есть медиум поэта), а как наблюдатель наблюдает ту же самую поэтическую фигуру в медиуме экзистенции. — На эту диалектическую трудность, кажется, уже обратил внимание Брат Тацитурнус, потому что он избежал этой сомнительной ситуации с помощью формы эксперимента: он не относится к Quidam'y своего эксперимента наблюдающе, а переводит наблюдение в психологичес-ки-поэтическую продукцию и по мере возможности приближает ее снова к действительности благодаря тому, что вместо укороченной перспективы все с большим и большим приближением использует меры длины, свойственные действительности, а также благодаря форме эксперимента.

421

Если наблюдатель может поймать его на какой-то релятивности, которую тот не в силах иронически воспринять, то он, собственно, никакой не ироник. Т. е. если ирония не берется в самом решающем смысле, тогда каждый человек, в сущности, ироничен. Как только человек, чья жизнь разворачивается в рамках определенной релятивности (это как раз и показывает, что он не является ироничным), оказывается перемешен из нее в релятивность, которую он считает более низкой (дворянин, напр., в круг крестьян, профессор — в общество сельских дьячков, городской миллионер — вместе с нищими, королевский кучер — в одну комнату с добытчиками торфа, повариха в господском доме — вместе с полольщицами и т. д.), так он выказывает свою ироничность, что означает: он не является ироничным, — ибо его ирония — это лишь иллюзорная исключительность в рамках определенной релятивности, притом что некоторые признаки и реплики имеют известное подобие; но в целом это лишь игра внутри определенной предпосылки, и негуманность такого человека вполне узнаваема по тому, что он не может воспринимать иронически самого себя, тогда как неподлинность узнаваема по почтительности, которую выказывает тот же самый человек, как только заявляет о себе релятивность более высокая, чем его собственная. Ах, это то, что в мире называют скромностью, — ироник, он горделив!

422

Имеется в виду выражение sœtte sammen,