Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

или была бы видна тень, но не было видно человека, тогда это не было бы комичным. Чем больше акцентируется действительность человека, тем более комичной становится тень. Если, напр., кто-то очарован выражением лица, благозвучием голоса и правильностью суждений, и в то же мгновение видит гримасничающую тень, тогда комическое достигает наивысшего воздействия, если оно, конечно, не ранит. Если беседа ведется с пустомелей, тень не вызывает столь комического воздействия, ибо беседующему с ним скорее приносит удовлетворение тот факт, что тень некоторым образом похожа на него идеально. — Контраст вызывает комическое воздействие благодаря противоречию, каким бы ни было отношение: используется ли нечто само по себе несмешное для того, чтобы сделать смешное смешным, или смешное делает нечто само по себе несмешное смешным, или два смешных момента делают друг друга смешными, или же два момента, каждый из которых сам по себе не является смешным, вступая в отношение, становятся чем-то смешным. — Когда немецко-датский пастор говорит за церковной кафедрой: «Слово становится мясом (Fleisch)» 1, — это комично. Комическое связано не только с обычным противоречием, которое возникает, когда кто-то говорит на иностранном языке, не владея им, и, произнося слово, вызывает совершенно другое воздействие, нежели он хочет; противоречие обостряется в силу того, что это пастор и он проповедует, ибо что касается пасторской речи, то само речение используется здесь в более специальном смысле, и самое наименьшее, что принимается как данное, это то, что он может говорить на соответствующем языке. Кроме того, противоречие простирается также и в этическую область: кто-то может оказаться без вины виноватым в богохульстве. — Когда на кладбище на одной из могил читаешь чьи-то поэтические излияния, гле человек в трех строчках оплакивает утрату своего маленького сына, пока наконец не восклицает в стихах: «утешься, разум, он жив!», — и затем обнаруживаешь, что это излияние подписано: Хилариус, палач, — это определенно возымеет комическое воздействие на каждого. Прежде всего, само имя (Хилариус) оказывает в этой связи комическое воздействие, непроизвольно думаешь: да, если человека зовут Хилариус, ничего тогда удивительного, что он знает, как утешиться! Затем идет высокое звание палача; ведь даже если у каждого человека есть чувства, существуют все-таки известные социальные положения, которые, кажется, не находятся в близких отношениях с чувствами. И, наконец, восклицание: утешься, разум! То, что профессору философии могло бы прийти в голову перепутать себя с разумом, еще можно услышать, но палачу это должно было бы удаться в меньшей степени. Если кто-то скажет, что палач обращается не к самому себе (утешься, разумный человек!), но к разуму, то все равно остается довольно-таки комичное противоречие: пускай даже в наше время о разуме что хотят, то и говорят, это все-таки слишком дерзкое допущение, что разум должен приблизиться к отчаянию из-за мысли о том, что Хилариус потерял своего сына. — Достаточно примеров; тот же, у кого эти примечания вызывают раздражение, может оставить их непрочтенными. Легко увидеть, что примеры не были старательно подобраны, но они не были также и доставшимися от эстетиков обломками. В любое время и повсюду существует достаточно комического, нужно только иметь глаза; и можно придерживаться этой линии сколь угодно долго, если, обладая ясностью относительно того, где следует смеяться, одновременно не знать, где смеяться не следует. Комическое тоже должно иметь место; смеяться — безнравственно в столь же малой степени, как и безнравственно — плакать. Но подобно тому как безнравственно — ходить и ныть все время, точно так же безнравственно — отдаваться возбуждению неопределенности, которое свойственно смеху, когда человек в самом деле не знает, следует ему смеяться или нет, так что у него нет никакой радости от смеха и он не может раскаиваться, если смеялся в неположенном месте. Комическое потому стало чем-то соблазнительным в наше время, что оно само, кажется, желает предстать в виде чего-то непозволительного, чтобы обрести очарование запрещенного, и в качестве запрещенного опять же дать почувствовать, что смех может поглотить все. И хотя мне qua писателю особенно гордиться нечем, я все-таки горд от сознания того, что я едва ли злоупотребил своим пером по отношению к комическому, никогда не ставил его на службу мгновению, никогда не привязывал комическое восприятие к кому-то или чему-то, не увидев сперва благодаря сопоставлению категорий, из какой сферы пришло комическое и как оно относится к тому же самому предмету или человеку, воспринятому патетически. Правильное разъяснение того, в чем заключается комическое, тоже приносит удовлетворение; и, возможно, есть кто-то, кто лишился смеха, поняв его природу; но такой человек никогда, собственно, и не обладал чувством комического, и все же как раз на смех такого рода людей рассчитывают все те, кто халтурит в области комического. Возможно, есть и кто-то такой, кто комически продуктивен только в состоянии шаловливой резвости, кто, стоит только ему сказать: «помни, что ты этически ответствен за использование своего комизма» — если он удосуживается обратить на это внимание, — теряет свою vis cómica. И все же в отношении комического именно сопротивление является тем, что придает ему силу и дает удержаться. Шаловливость и легкомыслие как производительная сила вызывают резкий смех неопределенности и возбуждения чувств, который крайне отличается от смеха, сопровождающего тихую прозрачность комического. Если кто-то хочет пройти хорошую школу, он должен на время отказаться смеяться над тем, что вызывает антипатетическую страсть, где темные силы могут с такой легкостью захлестнуть человека, и упражняться в усмотрении комического у кого-то или чего-то. о чем человек печется, где симпатия и интерес, да. особое расположение создают созидательное сопротивление против необдуманности.

432

Смешное есть некоторая ошибка и уродство, но безболезненное и безвредное» (греч.).

433

См. прим. 114.

434

Главный герой уже упоминавшейся комедии Хольберга Den Stundeslose.

435

В действительности Гамлет клялся своими обеими руками, а в оригинале — этими загребалами и ворюгами (by these pickers and stealers). История недоразумения такова. Киркегор использовал перевод Шлегеля и Тика, где эта фраза звучит так: bei diesen beiden Diebeszangen, т. e. этими двумя воровскими щипцами. Вот эти-то щипцы вора и трансформировались у Киркегора в fidtang, что буквально означает огненные щипцы. В свете русского загребать жар это, конечно же, тоже вполне оправданная метафора для воровства, однако Киркегор, как мы видим, использует это слово буквально и, что называется, «по другому назначению», так что сам пример вполне сохраняет свою силу и нисколько не страдает от этого историко-литературного недоразумения.

436

Этот