Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

диалектичной; но такая новизна не может вызвать возмущения. Возмущение заявляет о себе по большому счету в связи с отношением индивидуума к чему-то сущностному, когда для него хотят сделать новым то, чем он, согласно его убеждению, сущностным образом обладает. Тот, кто вовсе не обладает религиозностью, совершенно определенно не может и возмущаться по поводу христианства; и причиной того, почему возмущение было ближе всего иудеям, явилось то, что они ближе всего стояли к христианству. Если бы христианство хотело лишь добавить нечто новое к старому, оно смогло бы вызвать лишь относительное возмущение, но именно потому, что оно хотело взять все старое и сделать его новым, возмущение подступило так близко. Если бы новизна христианства никогда не возникла в человеческом сердце в этом смысле, т. е. прежде на ее месте не было бы ничего, что человек считал бы наивысшим, то она никогда не смогла бы вызвать и возмущения. Именно потому, что его новизна не является таковой в прямом смысле, но сначала должна упразднить заблуждение, возможно возмущение. Поэтому новизна христианства имеет за собой, как термин, вечную религиозность сокрытой внутренности; ибо по отношению к вечному новизна в самом деле является парадоксом. Если же она берется наугад вместе с другими примерами новизны или аннулируется уверениями в том, что среди всех новшеств она самая примечательная, то это лишь эстетика.

454

Киркегор имеет здесь в виду такую духовную практику, когда человек (монах), усматривая за собой некую вину, сам накладывает на себя епитимью, т. е. определяет для себя, что он должен покаяться и то, каким образом он должен это сделать.

455

Если переводить буквально, то Sddestimlen означает толчея сельди, поскольку stimle значит толпиться и указывает тем самым на существование в толпе, или еn masse, которое, по убеждению Киркегора, «благословляется» гегелевским понятием «Всеобщего» и должно встретить отпор со стороны «Единичного».

456

См. прим. 314.

457

Имеется в виду маленький населенный пункт на периферии. В подобном ключе мы говорим о городе Урюпинске.

458

Когда реплика прозвучала, все смеялись над ней. Это было чистое недоразумение. Люди приняли реплику за иронию, чего вовсе не было. Если бы реплика задумывалась как ирония, тогда сказавший ее был бы посредственным ироником, потому что в реплике был призвук боли, который с иронической точки зрения всегда некорректен. Реплика имела юмористический характер и потому сделала ситуацию ироничной в силу недоразумения. Это совершенно в порядке вещей, так как ироничная реплика не может сделать ситуацию ироничной, в крайнем случае она может довести до сознания, что ситуация такова, зато юмористическая реплика может сделать ситуацию ироничной. Ироник утверждает: как раз самого себя и мешает образованию ироничной ситуации, тогда как сокрытая боль юмориста содержит в себе сочувствие, благодаря чему ироничная ситуация становится возможной и он сам оказывается причастен ее образованию. Однако очень часто иронично сказанное смешивают с тем, что, будучи сказано, имеет ироническое воздействие в определенной ситуации. В данном случае ситуация оказалась ироничной из-за того, что люди смеялись и принимали реплику за насмешку, не обнаруживая, что реплика заключает в себе намного больше грусти относительно детского счастья, нежели молодой особы. Грустное восприятие детства занимает свое место по контрасту с тем, с позиции чего берется ностальгический прицел. Но самый большой контраст — это вечное припоминание вины, а исполненная самой большой грусти тоска вполне справедливо выражается в тоске по тому, чтобы быть отлупленным. Когда говорила юная дама, люди были слегка взволнованы; репликой юмориста они были почти оскорблены, хотя и смеялись, и все-таки он сказал нечто намного более глубокое. Тосковать по детскому счастью из-за жизненных неприятностей, из-за духовного отупения и мучительных хлопот, да, от неизбывной серьезности заботы о пропитании, даже от каждодневной боли в связи с несчастным браком — все это никогда и близко не является столь же грустным, как тосковать из-за вечного припоминания вины, а на его-то счет как раз и рефлексировал мрачно юморист, потому что исходя из тотальности сознания вины тосковать по воображаемому представлению о чистой невинности ребенка — это, собственно, дурачество, хотя оно частенько и используется... поверхностными людьми, вызывая некоторое волнение. Данная реплика не была невежливо насмешливой, напротив, она была сочувствующей. — О Сократе рассказывают, что однажды к нему пришел некий человек и стал жаловаться на то, что люди злословят о нем в его отсутствие; на что Сократ отвечал: «Разве здесь есть о чем волноваться; мне настолько безразлично, что делают со мной люди в мое отсутствие, что они могут даже бить меня в мое отсутствие». Эта реплика — совершенно корректная ирония; она лишена сочувствия, благодаря которому Сократ мог бы образовать со своим собеседником общую ситуацию (а закон для подтрунивающей иронии очень прост: лукавство ироника должно постоянно мешать разговору быть разговором, даже если в любом случае он и выглядит как разговор, возможно даже — как сердечный разговор); она иронически насмешлива, даже если и осуществляется в этическом направлении и нацелена на пробуждение человека для того, чтобы он добился самоутверждения. Поэтому Сократ делает правильно, когда говорит меньше, чем его собеседник, ибо злословие — это все-таки нечто, тогда как бить кого-то в его отсутствие — это вообще ни о чем не говорит. Юмористическая реплика, напротив, должна всегда заключать в себе нечто глубокомысленное, хотя и сокрытое в шутке, и потому должна говорить больше. Таким образом, если человек обращается к иронику, чтобы доверить ему некую тайну, взяв с него при этом обещание молчать, и тот отвечает: «Вы можете на меня целиком положиться, мне, безусловно, можно доверить тайну, потому что я забуду ее сразу же, как Вы мне ее расскажете», — то здесь, конечно, в силу абстрактной диалектики доверительность уничтожается. Если же другой действительно доверяет ему свою тайну, тогда они и вправду разговаривают, но будет недоразумением полагать, что это доверительный разговор. Зато если бы тот, преследуемый злословием, человек сказал какой-нибудь юной девушке то же, что он сказал Сократу, напр., пожаловался на того-то и того-то, что тот в его отсутствие плохо о нем говорит, и девушка ответила бы: «Значит, я должна благодарить судьбу, что обо мне он вовсе забыл», — то эта реплика имела бы юмористический оттенок, хотя она и не является юмористической ввиду того, что не рефлексирует на предмет какого-нибудь определения тотальности, по контрасту с которым конституируется юмористическое.

459

George Buffon