Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

423

Речь идет о магистерской диссертации Киркегора. См. прим. 72.

424

Отчаянная попытка несостоявшейся гегелевской этики сделать из государства последнюю инстанцию этического — это в высшей степени неэтическая попытка сделать индивидуумов конечными, неэтическое бегство от категории индивидуальности к категории поколения (сопоставьте это со 11 разделом, гл. 1). Уже этик в Или — или прямо и косвенно протестовал против этого, косвенно — в заключении раздела, посвященного равновесию между эстетическим и этическим в личности, где он сам должен был сделать шаги в сторону религиозного, и затем еще раз в заключении раздела о браке (в Стадиях), где он, исходя из отстаиваемой им этики, которая была прямо противопоставлена гегелевской, максимально взвинтил цену религиозного, создавая, однако же, для него место.

425

Когда Сократ относится негативно к действительности государства, то это связано отчасти с тем. что он как раз должен был открыть этическое, отчасти — с его диалектическим положением в качестве исключения и чего-то экстраординарного и, собственно, с тем, что он является этиком, подступающим к границе религиозного. Поскольку у него может быть найдена аналогия вере, то должна быть также и аналогия сокрытой внутренности, разве что вовне он выражает таковую посредством негативного действия, посредством воздержанности, и в такой мере способствует тому, чтобы на нее обратили внимание. Сокрытая внутренность религиозности, сохраняемая в инкогнито юмора, избегает внимания благодаря тому, что человек продолжает быть совсем как другие, имеет место лишь сопроводительный юмористический тон в простой реплике и его развитие в повседневном образе жизни, однако нужен все-таки наблюдатель, чтобы заметить все это; на сдержанность Сократа должен был обратить внимание каждый.

426

Выгода, «приход» (от фр. provenir).

427

Здесь нужна вспомнить, что жизнь апостола парадоксально-диалектична, откуда вытекает, что он обращается вовне; любой же, кто не является апостолом, становится в силу такого обращения лишь заблудшим эстетиком.

428

Точнее было бы сказать отпустительства, поскольку датское Aflad имеет специальное религиозное значение: отпущение грехов. Однако это был бы слишком сильный перевод в данном контексте, так как описываемая ситуация ориентируется скорее на первое значение этого слова, спуск, и заставляет вспомнить фразу: не давать никакого спуску (или: я вам этого не спущу), — именно о неосознанном поиске такого спуска и говорит Киркегор.

429

См.: Anthony Ashley Cooper, Earl of Shaftesbury, Sensus Communis: An Essay on the Freedom of Wit and Humour. — In: Characteristics of Men, Manners, Opinions, Times, I, London, 1714.

430

Речь идет о сочинении Аристотеля De partibus animi, где говорится, что человек — это единственное животное, которое смеется.

431

Аристотелевская дефиниция (Поэтика, гл. 5) — το γαρ γελοιον εστιν άμαρτημα τι και αιςχος ανωδυνον ου φθαρτικον — не такова, чтобы гарантировать всем родам комического их смехотворность, и, конечно же, остается сомнительным, насколько эта дефиниция, даже по отношению к комическому, которое она объемлет, не приводит нас к коллизии с этическим. Пример Аристотеля — смешным является уродливое и перекошенное лицо, но при том условии, нужно заметить, что таковое не причиняет боли его обладателю, — не является ни вполне правильным, ни настолько удачным, чтобы словно одним ударом разъяснить тайну комического. Этому примеру недостает рефлексии, потому что даже если перекошенное лицо и не причиняет боли, то все-таки больно быть обреченным на то, чтобы вызывать смех, стоит лишь показать свое лицо. Это прекрасно и правильно, что Аристотель хочет отделить от смешного то, что вызывает сострадание, к чему принадлежит также жалкое и убогое. Даже у комического поэта высокого ранга можно найти примеры, когда используется не чисто комическое, но с добавлением жалкого (Троп, напр., в отдельных сценах более жалок, чем смешон. Тогда как неугомонный человек смешон без всякой примеси: именно потому, что у него есть все условия для того, чтобы жить счастливо и беззаботно). В этом смысле аристотелевскому примеру недостает рефлексии, но дефиниции недостает ее постольку, поскольку она схватывает комическое как нечто, тогда как комическое — это отношение, рассогласование в противоречии, но безболезненное. — Я хотел бы беспорядочно набросать здесь несколько примеров, чтобы показать, что комическое присутствует везде, где есть противоречие и где человек вполне оправданно не учитывает боли, так как она несущественна. — Гамлет клянется каминными щипцами; комическое заключается в противоречии между торжественностью клятвы и атрибутом, который аннулирует клятву, каким бы ни был ее предмет. — Если бы кто-то сказал: я рискую поставить свою жизнь на то, что на переплете этой книги содержится золота на добрых 4 шиллинга, — это было бы комично. Противоречие заключается здесь между наивысшим пафосом (рисковать своей жизнью) и предметом; оно дразнящим образом обостряется посредством слова «добрых», которое открывает перспективу того, что возможно речь идет о 4 с половиной шиллингах, словно тогда это было бы менее противоречивым. — Об Олоферне говорится, что он был длиной 7 и % локтя. Противоречие заключается собственно в последнем. 7 локтей — это фантастика, но в фантастическом рассказе обычно не идет речь о четвертях: четверть как мера длины напоминает о действительности. Тот, кто смеется нал 7 локтями, смеется неправильно, но тот, кто смеется над 7 локтями и ¼, тот знает, над чем он смеется. — Если пастор сильнейшим образом жестикулирует там, где категории принадлежат более низкой сфере, это комично — как если бы кто-то спокойно и безразлично сказал: «я хочу пожертвовать своей жизнью ради своей Родины», — и затем с высочайшим пафосом и соответствующими жестами и мимикой добавил: да, за четыре ригсдалера я сделаю это. Но если подобное происходит в церкви, я не должен смеяться над этим, потому что я не эстетический зритель, а религиозный слушатель, кто бы ни был в таком случае пастор. — Это в самом деле комично, когда Пруссинг говорит Тропу «он», а почему? Потому что меценатская релятивность, которую П. хочет утвердить благодаря такому обращению по отношению к Тропу, находится в противоречии с тотальной смехотворностью, в рамках которой П. и Троп друг другу ровня на равном основании. — Когда ребенок четырех лет обращается к ребенку трех с половиной лет и говорит заботливо: иди же. мой маленький ягненок, — то это комично, даже если — поскольку ни один из детей не смешон сам по себе — люди при этом