Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Последовал некий спор, не сильно ожесточённый, если судить по тону, и в конце Куассапелаг произнёс:

– Моему брату будет нелегко излечиться от безрассудства, когда он узнает, что оно преуспело.

– Иисусе Христе! Хочешь сказать, мы свободны?

– Тайак Чикамек жаждет увидеть давно пропавшего сына, – объявил Дрепакка тем же суровым тоном, что Куассапелаг, – и, хотя он отрёкся от Кохункоупретса, полагает, что блудный наследник лучше, чем никакого, а потому вознесёт молитвы о его спасении. Брат Куассапелага будет переправлен в каноэ через пролив и получит одну полную луну на исполнение обещания; другие останутся здесь в заложниках. Если к концу этого срока он не приведёт ни Кохункоупретса, ни Генри Берлингейма Три, они умрут.

Лица англичан увяли.

– Э, нет! – возразил поэт. – Если Тайак Чикамек не верит мне, то дай ему убить меня; если доверяет – что ж, тогда заложники не нужны.

Чикамек воспринял этот протест с улыбкой и парировал тем, что если брат Куассапелага даёт обещания с чистым сердцем, то ему незачем беспокоиться о судьбе остающихся.

– Хорошо, – в отчаянии сказал Эбенезер. – Но если ограничиваешь моё время, то должен разрешить, по меньшей мере, одного спутника. Вдруг заблужусь на материке, где я – чужак? Предположим, Генри Берлингейма Три не окажется дома и мне придётся всюду его искать, или он настоит, чтобы мы сперва нашли Кохункоупретса, а уж потом вернулись сюда. С таким заданием вдвоём путешествовать быстрее, чем в одиночку.

Куассапелаг нахмурился.

– В твоих словах есть смысл. Значит, два заложника вместо трёх.

– Спутником тебе будет твой слуга, мой спаситель Бертран, – добавил Дрепакка, – чтобы твоё время не вышло.

– Да! – вскричал Бертран, подав, наконец, голос. – Клянусь, я настоящая гончая – людей искать, а этот малый Берлингейм в долгу передо мной за кое-какие мелкие услуги.

Чикамек дёргался и бранился, пока суть сделки не представили ему на одобрение; тогда он нахмурился, но не опротестовал поправку открыто.

Эбенезер положил руку на плечо лакея и обратился к Дрепакке:

– Этот человек какое-то время пробыл моим слугой, а до того, в Англии, служил моему отцу. Он много раз предавал или как-то иначе обманывал меня, но делал это больше для личной выгоды, а не со зла, потому я не питаю к нему вражды. Однако ему свойственны наглость и страх, а также он сдаётся при первом случае, как пьянчуга при виде крепких напитков – я не решусь доверить ему эту задачу.

Лакей пришёл в ужас, но не успел он выдавить нечто большее, чем слабое: «Клянусь честью», – как Эбенезер уже указал на Макэвоя и продолжил держать речь:

– Этот человек был некогда мне врагом, и какой бы вред ни причинил я ему нечаянно, он умышленно отплатил мне втройне. Но всё, что совершил, он сделал из принципа, и не унизился ни до лицемерия, ни до какого иного мошенничества. Вдобавок он отважная и находчивая душа, а наши разногласия позади. Я выбираю в спутники его.

Судить о таком предложении не рискнули ни Чикамек, ни Куассапелаг; по молчаливому уговору решать предоставили Дрепакке, как лицу, наиболее заинтересованному в деле, и африканский король, пристально рассмотрев Эбенезера и ошарашенного Макэвоя, одобрительно кивнул. Постановили, что пленники вернутся в свою обитель до дневной трапезы, после чего обоих счастливчиков переправят через Пролив Лимб на материк, в графство Дорчестер; оставшуюся пару будут оберегать от насилия на протяжении одного лунного месяца и отпустят в любое время раньше этого срока, если на острове появится либо Берлингейм, либо кающийся Кохункоупретс.

– Клевета и предательство! – попенял Эбенезеру Бертран. – Вот какова моя награда за всё, что я по вашей милости выстрадал?! И вы убьёте единственного своего друга ради этого лживого сводника Макэвоя? – Глаза его наполнились слезами от жалости к себе.

– Нет, дружище, – ответил Эбенезер, обнимая Бертрана за плечи, пока стражи выводили их из королевской хижины. – Задумай я обман, то выбрал бы тебя, но нет, клянусь. Я хочу выкупить нас всех, как обещал.

– Ах, вам легко раздавать щедрые обещания, вы-то всяко будете жить! Как вы отыщите Берлингейма или этого другого дикаря, которого в глаза не видели? И даже если наткнётесь на них в тамошних болотах за проливами, то неужели думаете, что они сдадутся этим чертям из Преисподней? Но вас не волнует, что станется с человеком, который однажды спас вам жизнь!..

Как ни старался, Эбенезер не сумел припомнить случая такого спасения, но оспаривать претензию не стал.

– Прошу, Бертран, поверь мне, если я не выполню обещанного в назначенный срок, ты увидишь меня подле себя, привязанным к тем столбам.

Лакей фыркнул.

– В этом я не сомневаюсь, вы так склонны к глупостям! Но можно держать пари, что Макэвоя мы там не увидим.

Видя, что Бертран безутешен, Эбенезер ничего больше не сказал. Они замешкались посреди пустыря, пока стражи отвязывали капитана Кейрна. Подкошенный усталостью, судорогами в мышцах и неверием в происходящее, старик не смог устоять без поддержки; Эбенезер и Макэвой отнесли его в хижину-тюрьму. И то ли потому, что испытание повредило его рассудок, то ли потому, что отсрочка вызвала слишком сильную разрядку, чтобы возликовать, он остался полностью равнодушен к новостям, которые сообщил Макэвой.

Сам ирландец тоже не давал комментариев, пока не прошло часа два, когда они с Эбенезером простились с безучастным капитаном и стойко озлобленным лакеем, после чего их перевезли на заболоченный участок суши к северу от острова – южную оконечность Дорсета, где Пролив Лимб объединялся с Чесапиком в широкую, покрытую рябью лагуну. Там обоих высадили у строения, похожего на давно заброшенный причал, и предоставили идти пешком бо́льшую часть пути.

– Нам повезло, – хладнокровно молвил ирландец. – Это та самая дорога, по которой мы с Бэнди Лу пришли, чтобы попасть на остров. До Кембриджа отсюда полсотни миль, но заблудиться невозможно, а по пути встречаются фермы и охотничьи сторожки.

– Благодарение Господу за это, нам нельзя терять время, – ответил Эбенезер. – Берлингейм, скорее, не в Кембридже, а в Сент-Мэри, но, может быть, если поспрашиваем, найдём по ходу этого Кохункоупретса.

Какое-то время они шагали по расхлябанной дороге молча, каждый думая о своём. День был тёплый для конца декабря. Куда ни глянь – соляные топи и открытая вода простирались до горизонта; бурая болотная трава и рогоз шелестели на влажном западном ветру; дергачи и кулики выклёвывали на отмелях пищу, а из гнёзд в посеребрённых кронах просоленных сосен взлетали и зависали в воздухе скопы и орлы.

От Эбенезера не укрылось, что дух его спутника несколько поколеблен, и он не без известного удовлетворения предположил, что