Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

затруднение Макэвоя связано с подбором подобающих благодарственных и обязующих выражений. На самом деле собственный настрой поэта тоже был далёк от безмятежного; во-первых, теперь, скованный своей стратагемой, он ей воспротивился: без пищи, денег и транспорта, лишь с общим представлением о местонахождении объектов охоты – как можно мечтать об успехе?! Вдобавок, когда Эбенезер избегнул непосредственной угрозы, вернулись и восстановились все его прежние проблемы и тревоги: потеря имения, бегство от Джоан Тост, отцовский гнев, благополучие сестры… Отчаяние заполнило его, как бурая топь, и беспрепятственно растеклось до дальних горизонтов фантазии.

Макэвой подобрал палку – трость; теперь он размахивал ею и сшибал рогоз.

– Чёрт подери! – выругался он. – Я оскоплён, как ни крути!

– М-м? – удивлённо взглянул Эбенезер. – Это отчего же?

Ирландец сердито зыркнул и стеганул.

– Ты спас мне жизнь, вот отчего, и я навеки в долгу! Хуже того: у тебя были все основания меня ненавидеть. Но ты взамен спас! – Макэвой был не в состоянии посмотреть поэту в глаза. – Право слово, как с этим жить?! Охолости меня дикари, я бы хоть обездолился, как герой, и вскоре бы умер, а тут ты всё равно меня оскопил, но я должен пресмыкаться и петь тебе хвалу, живя бычком-кастратом Бог знает до каких пор!

– Но это нелепица! – вспыхнул Эбенезер. – То был разумный ход, а не благодеяние.

Макэвой мотнул головой.

– Не стоит продолжать, пресмыкаться велит мне совесть, а не ты, и чем больше ты говоришь, что я ничем тебе не обязан, тем глубже я погружаюсь в Трясину Долга. «Я должен тебя любить», – говорит мне совесть, и этот голос заставляет меня презирать тебя, а это презрение понуждает меня ненавидеть себя за чёрную неблагодарность.

– Ах, полно, не казнись так! Оставь эти мысли!

– Ну вот и тону́, ещё на пядь в Грязи! – буркнул Макэвой, продолжая отводить взор. – Хоть бы ты потребовал чрезмерной благодарности, тогда бы я смог тебя ненавидеть, и делу конец! А так я – пойманный в сети, заискивающий castrato.

До сих пор поэт был скорее смущён, нежели раздражён, так как признание ирландца заставило его осознать, что он в действительности далеко не по-христиански наслаждался чувством морального превосходства над товарищем вследствие того, что спас ему жизнь. Но сейчас смущение сменилось раздражением, направленным, быть может, на себя самого не меньше, чем на Макэвоя; Эбенезер тоже подобрал палку и тоже сшиб со своей стороны тропы пару стеблей.

– Однажды Генри Берлингейм сказал мне, – молвил он холодно, – что в этической философии схоласты рассуждают о нравственности мотива и нравственности деяния. Под этим они разумеют, что можно совершить добрый поступок с плохой целью и плохой – с добрыми намерениями. – Эбенезер уложил ещё один рогоз и хлестнул по четвёртому. – Так вот: в обычае простолюдинов ценить деяние и не думать о мотиве, а у людей просвещённых – пренебрегать деянием и обнажить душу делающего. Берлингейм заявлял, что в том-то и состоит разница между озлобленным пессимистом и порядочным джентльменом: первый судит о добрых делах по нравственности мотива, а о злых – по нравственности поступка, а потому клеймит те и другие, тогда как джентльмен действует наоборот и всегда находит основания простить заблудших товарищей.

– Уверен, всё это глубоко, – начал Макэвой, – но какое отношение…

– Дослушай, – перебил Эбенезер. – Суть в том, что я, по-моему, вижу два выхода из дурацкой грязи, в которой ты барахтаешься. Первый – оценить мои слова и поступки с точки зрения нравственности мотива, и тогда ты найдёшь больше причин для презрения, чем для благодарности: я выбрал тебя вместо Бертрана исключительно из мести, чтобы ты жарился в пламени совести, а с ним я посчитался за прошлые пакости; теперь же упрашиваю тебя не благодарить слишком сильно, потому как хочу заставить благодарить ещё больше…

Макэвой вздохнул.

– Думаешь, я ещё не хватался за эту соломинку?

– Ага. И без толку? Ты по-прежнему оскоплён благодарностью? – Шшшшух, полетела палка, и очередной рогоз повис на стебле. – Тогда, дружище, вот тебе второй путь: обрати нравственность мотива против себя и узри, что за этим ложным затруднением скрывается банальная трусость.

Ирландец впервые поднял взгляд, глаза сверкнули.

– Что за вздор?

– Да, трусость, – подтвердил Эбенезер. – Почему ты не потрудился поддержать моё обещание Чикамеку? Забудь эту казуистику о том, кто кому должен и заложи свою жизнь вместе с моей! Обязуйся вернуться со мной через месяц, когда наш поиск ничем не кончится, и мы вдвоём отдадимся на милость старого вождя! Как тебе это нравится, а? Насрать на мелкие душевные членики, выкладывай налитые причиндалы во плоти, как поступил я, и мы навеки будем квиты! – Он рассмеялся и победоносно хлестнул палкой. – Как тебе такой путь, Джон Макэвой?! Иисусе Христе, это grande avenue, camino real[361], самый что ни на есть бульвар! На одном конце находится твоя Трясина Ложной Чистоты – назовём её так на Карте Истины – а на другом стоит легендарный Город… золотые башни которого вздымает Ответственность… – Эбенезер запнулся, на миг его голос утратил ироничность, с которой он развернул фигуру речи, но быстро её восстановил. – Ну же, ну, устремись в эту сторону, и если скажешь, что всё ещё кастрат, пой тогда дискантом и иди к чёрту!

Макэвой не ответил, но было ясно, что он ощутил укол брошенного поэтом вызова: гнев сошёл с лица, и он применил палку в обыденном качестве – для опоры при ходьбе. Что до Эбенезера, то вспышка ускорила ему пульс, участила дыхание и повысила температуру; шаг стал пружинистым, глаза от возбуждения сузились, а воображение закипело; он распахнул куртку, чтобы высушить пот, и одним ударом свалил целую фалангу растений.

Лишь только слабый свет зимнего дня пошел на убыль, они принялись высматривать ночлег. Рассчитывать найти постоялый двор в такой глуши было глупо; путники обратили внимание на видневшийся вдали сарай и признали, что вряд ли встретят до темноты место получше. Эбенезер считал, что следует испросить у хозяина разрешение переночевать на сеновале – а вдруг найдётся комната в доме; Макэвой же был за то, чтобы укрыться в сене тайком, так как плантатор, спроси они дозволения, может послать их к дьяволу. Спор о сравнительных достоинствах этих стратегий был прерван появлением сзади фургона – первого транспортного средства, какое они повстречали за целый день.

– Тпру, Афродита. Тпру, девочка! Ребята, забирайтесь сюда и отдохните чуток!

Издалека возница показался мужчиной, но теперь они разглядели, что это кряжистая женщина с обветренным лицом, в шляпе и охотничьей куртке из оленьей кожи. Свет был слабый, но даже в потёмках Эбенезер её сразу узнал.