Чудеса случаются. Трогательные и шокирующие истории из палаты интенсивной терапии - Константин Юрьевич Леушин

«Пора, красавица, проснись!» Красавица проснулась и была счастлива: выспалась в дороге, боли прекратились, может быть, потому, что кто-то все еще держал руку на пульсе. Мой друг-гинеколог, вызванный в приемное отделение, очень удивился нашему появлению из полярной ночи. Осмотрел пациентку, ничего интересного для себя не нашел – положил не «под операцию», но в хирургию под наблюдение, а в сопроводительном листе скорой под «замечания стационара» написал, как и сказал мне на прощанье: «Молодэц!»

Мы ведь коллеги, друг друга и поддерживаем, и подначиваем – смотря по обстоятельствам, это нормально. И после ночной смены, проведенной, как принято говорить, не сомкнув глаз у постели больной, счастливый уже тем, что довелось поработать по специальности, я начал отключаться. Но не тут-то было: с началом рабочего дня, после «доброго утра» нового ледникового периода (термометр уже показывал минус тридцать), борясь за первенство в эфире, включились провайдеры:

– Что там у вас случилось?!

– Почему вы мне сразу не позвонили?

– Признаться, было очень неприятно слышать о произошедшем от начальства!

– Кто вам разрешил садиться за рычаги? У вас есть права с категорией «тягачи-вездеходы»?

И ни слова о моей ночной пациентке! Потому что если кто не в штате «Газпрома» и не участвует в добыче нашего национального достояния, у того мечты, как правило, не сбываются, поверьте Семену Слепакову, а то я уже совсем дошел: рекламу цитировать начал! Хотя на самом деле очень хотелось ответить этим ответственным людям: «Да так… Надоело сидеть в тундре: то мороз, то метель. Взял бутылку, отдал трактористу, сам сел за рычаги, прицепил скорую и поехал ночью домой. Как раз коллега-фельдшер накануне за чаем спрашивала: “А какая у вас жена, доктор?”. Вот решил их познакомить, как раз у нее внематочная, похоже… Коллега-гинеколог оценил: молодэц!»

Но окончательно проснулся я от вопроса: «Скорая несколько раз застревала в сугробах, ее вытаскивали. Могла совсем там остаться. Что тогда было бы? Какая машина все же шла по зимнику первой: ваша скорая или снегоболотоход?».

Я понял, что после бессонной ночи я еще не совсем молодэц, – предстоял урок логики с элементами психоанализа. А это серьезно, потому как я очень хорошо представлял себе типаж моего собеседника: чем больше у таких людей развиты характерные подбородки, тем более их обладатели наивны, ранимы, и «столбы у них не ходят, потому что вкопанные».

– Давайте рассуждать логически! Если бы скорая-«уазик» с больной на борту шла по целине первой, то она тянула бы за собой снегоболотоход на буксире, верно? И когда она застряла бы в снегу, в какую сторону ее бы вытаскивали?

– Обратно на Самбург, че ли?..

– Правильно! Но мы ведь на ней приехали в Новый Уренгой!

– Ну да…

– Значит, из сугробов скорую вытаскивал тягач на буксире (других же машин не было!) по направлению от Самбурга в сторону Нового Уренгоя. Выходит, что снегоболотоход прокладывал путь по зимнику и вытягивал нас на тросе, когда на поворотах скорая съезжала в сугроб.

– Ладно, подробный отчет по почте скиньте, пожалуйста…

– Да, конечно! А вы в ответном письме – телефоны всех этих провайдеров. На Самбурге полгода полярная ночь, супервайзеры, похоже, за нами недосматривают, а вдруг мне, не дай Бог, в следующий раз придется здесь еще и роды принимать?

Вот теперь я молодэц, да?

За гранью

Дорогие коллеги – «детские» реаниматологи! Как вам работается с вашими пациентами и какие впечатления от общения с их родителями? Для меня, реаниматолога «взрослого», это за гранью, и я преклоняюсь перед вашей стрессоустойчивостью.

Не подумайте: со мной все в порядке – и это не текст ко Дню медработника. Дело в том, что первые 10 лет анестезиологического стажа я отработал в отделении реанимации небольшого северного города, весьма далекого от центров специализированной медицинской помощи. И как говорил один мой старший коллега: «Если не ты, то кто еще здесь сможет поставить центральную вену и заинтубировать, несмотря на анатомию»? Ну, и лечить как надо…

В одно из дежурств к нам по скорой поступил полуторогодовалый ребенок с тяжелой ЧМТ. Как сказал убитый горем дедушка, на внука упал большой телевизор. И: «Доктор, что теперь делать? Дети на работе, еще не знают…».

Под мат-перемат заведующего мы с Сергеем (так звали анестезиолога) приняли больного.

Хорошо, что скорая его уже заинтубировала! Мы подключили к ИВЛ, поставили подключичную вену, начали быстро капать противоотечный маннитол и покатили на КТ. Но там стоял всем известный РО-6[64], поэтому мне пришлось качать «амбушкой» – и по фигу, что не успел надеть свинцовый фартук. По результатам… (давайте опустим, ладно?) Сергей поехал с ним в операционную.

Пока заведующий нервничал в ординаторской, наш нейрохирург убирал гематомы и вправлял вдавленные переломы черепа, а мой коллега-анестезиолог пытался справиться с нарастающим отеком мозга ребенка. И это ему удалось – привез мне больного обратно в реанимацию. Но прогноз, по словам нейрохирурга, был неблагоприятный – и скоро это стало видно на мониторе.

Мы поняли, что родственников к этому надо как-то подготовить и «если не ты, то кто же?». Заведующий ведь и так изрядно перенервничал и затих у себя в кабинете. Я выдохнул и вышел на беседу.

Родственники Никиты (так звали мальчика) уже приехали. Родители были молодыми – лет по 25–27, и дедушка с бабушкой тоже еще в форме. Я начал с общих слов: «тяжелая черепно-мозговая травма, состояние критическое, делаем все возможное», оценивая при этом, понимают ли они, чем все это закончится. Не помню, какие вопросы мне задавали бедные родители и убитый горем дедушка, наверное, обычные, печально известные всем реаниматологам.

Зрачки у ребенка все время были широкие, без фотореакции, давление снижалось и частота сердечных сокращений урежалась, несмотря на увеличение доз норадреналина и допмина, анализы намного превышали стресс-норму. Около полуночи я в который раз вышел к родственникам. Они не истерили – видимо, начали понимать, к чему клонит доктор, и поэтому уходить домой не собирались.

Надо сказать, что все это происходило еще до того, как наш известный актер, потеряв, наверное, самого близкого человека, не поднял вопрос о допуске родственников в реанимацию. В нашем отделении это не приветствовалось по многим причинам. Мы родных пускали, правда, пока не было заведующего.

Часа в четыре утра в организме нашего маленького и самого тяжелого пациента начал доминировать nervus vagus[65] – и я в последний раз вышел за