Чудеса случаются. Трогательные и шокирующие истории из палаты интенсивной терапии - Константин Юрьевич Леушин

дверь отделения. Все были на месте: папа, мама, дедушка, бабушка, а еще – его дяди и тети, они спали в коридоре на железных лавках. Мы часто видим такую картину под дверями реанимации, когда лечим выходцев с Кавказа или из Средней Азии, правда ведь, братья-реаниматологи? Но это была русская семья. Я осторожно разбудил их, сказал, что все совсем плохо, и завел в палату попрощаться: сперва маму с папой, затем дедушку. Бабушка зайти не смогла. Через час-полтора ребенок умер. Мы с Серегой докурили по последней сигарете.

Примерно через месяц я, как обычно, стоял «на плане» в операционной, когда анестезистка, вернувшись с перекура, сказала, что меня у дверей отделения кто-то спрашивает. Вроде «блатных наркозов» за последнее время не было – кто бы это мог быть?

Закончив с планом, я бодрым шагом вышел из операционной.

На выходе меня остановили какие-то молодые люди. Мужчина назвал меня по имени-отчеству, а женщина протянула кулек с конфетами и печеньем: «Константин Юрьевич, спасибо вам за Никиту…»

Я от неожиданности оттолкнул протянутый кулек: «Да вы что, не надо!» – «Сегодня 40 дней, возьмите, помяните. Мы очень вам благодарны, что дали с ним проститься».

Надо было сказать что-то обнадеживающее, ведь они еще молоды, и жизнь продолжается. Меня уже начали душить слезы, когда я, наконец, нашелся: «Дедушка хоть немного успокоился? Никита же ваш первый ребенок? Я хочу, чтобы у вас все было хорошо!»

Конфеты и печенье я отдал палатным сестрам. Через три года у моего коллеги Сереги родился сын.

Страшная история

15 марта 2008 года было воскресенье, с утра ярко светило солнце, день уже прибавился – и настроение у меня было хорошее. Зайдя в ординаторскую, первым делом поставил в холодильник «тормозок». Коллега-дежурант, сидя в кресле, встретила меня сообщением: «Там в палате почти убитый ребенок!» – и вжалась в спинку с немым вопросом: «Чья очередь?».

В таких случаях, главное – не поддаваться общему настроению, то есть не пускать в себя страх. Ответил: «Разберемся» и пошел к больному.

Навстречу, заглянув из коридора в палату, где был пострадавший, прошмыгнул опухший заведующий, по пути сунул мне вялую ладошку (все понятно, вчера была суббота!). На кровати в кровавых бинтах лежал мальчик лет 6–7.

Ребенок поступил около часа назад. Вокруг него суетились люди: доктор А. А. – усатый папаша, вертел ручки аппарата ИВЛ, операционные сестры перевязывали, наши тоже что-то капали, вводили хлористый кальций и другие «витамины». Монитор показывал систолическое давление 50, пульса на «периферии» не было, на сонной артерии определялся нитевидный, ребенок был бледно-синий и холодный. Я понял, что мне придется поработать, благо мешать было некому.

Первым делом обратил внимание на параметры ИВЛ: добавил дыхательный объем и поставил 100 % кислород. Затем подключил допмин для поддержания сердечной деятельности. Написал лист назначений: эритроцитарную массу, плазму, плазмозаменители и т. д.

Когда давление поднялось до 80 и появился пульс на локтевых артериях, началось кровотечение из 2–3 ран. Позвонил в хирургию: трубку взял завотделением, сказал, что пришлет интерна – он зашьет. Ладно, думаю, сам, наверное, занят….

Ушил Л. нормально, только через час опять позвали медсестры: «К. Ю.! Под мальчиком лужа крови!». Б****!.. Наверное, ДВС! (Синдром несвертывания крови – возникает при большой кровопотере.) Оказалось, остались незамеченными еще две раны: на спине и, кажется, в области локтевого сустава. Понятно, когда не было давления, поврежденные сосуды сжались и не кровили. Ушил-перевязал опять же интерн.

Часам к 11 состояние больного начало постепенно стабилизироваться. Как раз позвонил врач скорой, наш коллега-реаниматолог, который и оказывал первую помощь. Он рассказал, что, приехав на вызов, увидел жуткую картину: вся квартира в крови, на полу лежат две мертвые женщины, в луже крови агонирует мальчик лет семи.

Впрочем, врачу было не впервой: прямо на полу, весь в крови, подколол пострадавшему подключичную вену, фельдшер зарядил противошоковый раствор, заинтубировали (то есть поставили трубку в трахею), начали качать дыхательным мешком и – бегом в скорую. А потом на всех парах, минуя приемное отделение, – в реанимацию. Доктор уже не юноша, его трясет, заикается, но сработал четко: мастерство не пропьешь!

Как оказалось, встретились две подруги, ребенка оставить было не с кем, стали выпивать. Затем к ним присоединился сожитель одной из них – отчим мальчика. Дебоширили всю ночь, соседи уже перестали на них реагировать. Под утро в алкогольном психозе начал он всех их рубить топориком. Мальчик, видимо, убегал, прятался за мать, в руках у него остались ее волосы.

Наконец приехала милиция, выломала дверь и повязала обезумевшего. Пришла бабушка ребенка, она в эту злополучную ночь дежурила на работе. Я думал, от пережитого ее саму надо будет реанимировать, но женщина (немногим за 50) более-менее держалась, какую-то информацию воспринимала.

У ребенка были множественные рубленые раны туловища, рук, ног и рана головы. Приехал наш Нейрохирург (именно так – с большой буквы). Глянул ребенка, полистал историю, распорядился насчет компьютерной томографии и дал мне закурить «Кент № 8».

На КТ был виден вдавленный перелом свода черепа, неглубокий, но оперировать надо, а у больного гемоглобин около 90 г/л! Надо подстраховаться, капнуть кровушки, а его родной B III (Rh+) уже нет, все запасы выбрали… Говорим бабушке, что ребенку надо делать операцию, а крови его группы в больнице не осталось, надо искать доноров, срочно! Чтоб самому не подставляться, я ведь и так «герой дня», советую: «Дайте бегущую строку по телеку!»

Ну и стал ужинать с коллегой. К слову сказать, я не помню, чтобы она в тот день была вместе со мной в палате реанимации. Я в ту пору был молодой доктор и рвался в бой. А моя коллега – анестезиолог-реаниматолог с высшей врачебной категорией, как положено, дежурила в ординаторской у телевизора.

Сидим, чай пьем, вдруг она спрашивает:

– А это не нашему ли В. кровь нужна?

– Ему, – говорю. – Нужна, только ее уже нет.

– Кто заказал «бегущую»?

– А кто его знает, наверное, хирурги сказали родственникам. Вы не расслабляйтесь, как будет кровь – пойдете с ним в операционную.

На этом перекур закончился – начали одолевать доноры: идут и идут. Я их направляю в ОПК (отделение переливания крови) – мне уже оттуда звонят: «У нас нет реактивов!». Тут у меня нервы начали шалить: «Как, е* вашу, нет? Ищите где хотите, звоните кому хотите!» и т. д.

Люди, пришедшие сдать кровь ребенку, которого они вообще никогда не знали, самые разные – от красивых женщин до работяг в робе – заполонили всю площадку 5-го этажа. Прохожу, как сквозь строй, в ОПК, спрашиваю: