Альмодовар: автопортрет в семи фильмах - Джеймс Миллер

жила в тихом отчаянии, отчужденная от зарождающегося чувства своего истинного призвания, своего истинного желания – стать творческой личностью, освобожденной от необходимости притворяться в своих романах, писать о том, что мир – это болезненное место, где жизнь иногда кажется мелькающей тенью, а не прекрасной романтикой.

Когда Лео и ее мать едут на машине из Мадрида обратно в деревню, где они обе родились, мы видим, как за окном проплывают краснозем и открытые равнины Ла-Манчи. «Поля Ла-Манчи всегда трогали меня, – заметил впоследствии Альмодовар. – Бескрайняя краснота, которая сливается с небом на горизонте».

Обрадованная тем, что Лео присоединилась к ней и тоже возвращается на родину, ее мать вспоминает о том, как родилась ее старшая дочь. По словам пожилой женщины, это были тяжелые роды, которые едва не убили их обеих, так как младенец чуть не задохнулся в утробе матери. (Такое на самом деле случилось с братом Альмодовара.) Она рада, что Лео рядом с ней, и грустит, что они так долго были в разлуке: женщина размышляет о том, что ее дочь стала похожа на «корову без колокольчика».

Альмодовар даже недолго раздумывал, чтобы назвать фильм «Корова без колокольчика». «По-испански это звучит великолепно, но на самом деле это выражение используется только в Ла-Манче, где оно очень распространено, – объяснил он журналисту. – Быть похожим на корову без колокольчика означает потеряться, и при этом никто не обратит на тебя внимания. Я позаимствовал это выражение у своей матери. Уже долгое время она использует его по отношению ко мне».

Но зачем кому-то, не говоря уже об энергичной молодой женщине с художественными устремлениями, вообще хотеть быть коровой, с колокольчиком или без него? Это понятно только с точки зрения матери: жить анонимно самостоятельной жизнью в Мадриде означало стать безнадежно уязвимым существом, одомашненным, затерянным и одиноким в шумных дебрях мегаполиса, где за тобой некому присматривать.

Воссоединившись со своей матерью и погрузившись в повседневную рутину маленькой деревушки, где она родилась, окруженная заботливыми женщинами, Лео снова обретает ориентиры.

В один из дней неожиданно раздается телефонный звонок. Это Анхель звонит из Мадрида с поразительной новостью: он сообщает Лео, что ее редакторам понравились последние любовные романы Аманды Грис, которые он им предоставил, тайно представившись автором; и что фильм, по-видимому, основанный на ее отвергнутом романе «Нераскрытое дело», вызвал большой ажиотаж.

Анхель, ее ангел-хранитель, освободил ее от обременительного контракта. Это бесценный дар: он позволяет начинающему художнику, которого любит, забыть о материальном в поисках чего-то более духовного. Теперь они оба могут представить, как Лео начнет все сначала, как она сможет по-новому реализовать свои литературные мечты. Лео больше не обречена жить в одиночестве, как корова без колокольчика, – Лео возвращается в Мадрид. Как в классической песне Гершвина, она нашла «того, кто присмотрит за ней»[85].

* * *

В отличие от центральных персонажей «Закона желания» ни Лео, ни Анхель не показаны беспомощными во власти своих эротических страстей – на самом деле, по ходу фильма мы видим, как два писателя развиваются и становятся более заметными как для нас, так и друг для друга; по мере того, как они приходят к согласию, они рассказывают самые разные истории: романтические комедии, которые доставят удовольствие, как в случае с Анхелем, или более мрачные, трагические истории, как в случае с Лео, которые позволят ей впервые проникнуть в глубины ее собственного сложного, иногда несчастливого опыта.

Лео и Анхель дают возможность Альмодовару выразить два совершенно разных, но совместимых чувства призвания писателя, стоящего на перепутье. В прошлом, в своих интервью и более ранних фильмах, Альмодовар представлял Мадрид и сельскую Испанию как противоречивые альтернативы, представляя суровый выбор между городом и деревней. Но, как напомнило ему его возвращение в Ла-Манчу на съемки фильма, большинство людей, включая его самого, на самом деле воспринимают свой мир по-другому, имея множество возможных жизненных путей, по которым они почти неизбежно пройдут в течение современной жизни.

Например, нелегко отречься от религиозных убеждений, которые прививаются в раннем возрасте в рамках традиционного школьного образования. Альмодовар, как и его вымышленная героиня Лео, сохранил следы воспитания в ожидании того, что жизнь обретет смысл, основанный на призвании. Подобные следы христианского взгляда на образ жизни глубоко повлияли на такие типично современные философские воззрения, как американская индивидуалистическая форма трансцендентализма, созданная как новое светское евангелие уверенности в себе, выходящее за традиционные рамки добра и зла, обозначенные церковью. Ральф Уолдо Эмерсон был ее пророком, Генри Дэвид Торо[86] – его первым учеником, а Ницше привез ее в Европу как доктрину для гениальных аристократов, а затем вернул в Америку, где она стала неразрывно связана с демократическим идеалом самоопределения Джона Дьюи[87], а затем постепенно превратилась в набор расплывчатых идей о самореализации; связана с зарождающимся духом эгоцентричного индивидуализма,

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■

формирующего современный мир, который открыл для себя Альмодовар, когда в конце шестидесятых присоединился к молодежной культуре Мадрида, где царила суета.

К этому времени то, что начиналось как враждебная контркультура, развило новые формы конформистского эгоцентризма, призванные приносить прибыль за счет продажи комиксов, романов и фильмов, которые были способны превратить конфликты и недовольство в деньги – и желание оказаться вне закона, – порождаемые современными обществами, продвигающими на рынок новые формы развлечений и искусства, которые использовали общее стремление к бунту, общее желание экспериментировать с жизнью таким образом, чтобы намеренно нанести ущерб цивилизации, в которой человек может чувствовать, что задыхается.

Педро Альмодовар унаследовал эту традицию; он пережил крайности ее поздних стадий, когда молодым человеком достиг совершеннолетия в Мадриде. Он понимал трансцендентальную уверенность в себе, по его собственным словам, как форму эгоизма с постоянным искушением вести образ жизни, который был бы саморазрушительным в своем потенциально экстремальном отказе от всего, что делает людей по сути зависимыми существами, не способными процветать без любви и поддержки семьи, друзей и – возможно, если кому-то повезет, – сочувствующего сообщества единомышленников.

В интервью, которые он дал во время выхода фильма «Цветок моей тайны» в прокат, Альмодовар несколько раз рассказывал о той центральной роли, которую кинопроизводство стало играть в его представлении о себе: «На самом деле, моя история – это почти мелодрама, правда, третьесортная. Она о мальчике, который приехал из маленькой деревни и пытается просто выжить, и все это происходит в кино. Это невероятная история, но все произошло именно так. Удивительно, что я снимаю фильмы, потому что о таком было почти невозможно мечтать. Я родился не в том месте, не в той семье,