Мажорка на перевоспитании - Мира Форст

– Ладно. Присядем.

– Ты очень хорошо одеваешься, Олеся, – начинает она с лести. – Мне вот такое чувство стиля не дано. Я была бы рада получить мастер-класс от тебя.

– Вот только не начинай…, – закатываю глаза. – Мы с тобой не подружимся.

– Олесь, я не навязываюсь к тебе в подруги и уж тем более не претендую на место твоей матери.

– Не смей…

Галя перебивает, вновь мягко на несколько секунд сжимает она мой локоть и произносит быстро, пока я не сбежала:

– Моя мама тоже погибла у меня на глазах, когда я была еще подростком. Олеся, я прекрасно понимаю твою боль. Боль, которую невозможно вытравить ничем. Никогда.

– Что случилось с твоей мамой? – сипнет мой голос. Я уже не стремлюсь убежать. Сжимаю пальцы в замок, разжимаю, опять сжимаю.

– Мы поехали на экскурсионный тур. В Африку. Знаешь, тогда только развалился Советский Союз, и вдруг стали доступны самые разные туры. Почему Африку выбрали? Не знаю. Меня до сих пор этот вопрос мучает. В отеле организовывались экстремальные походы в джунгли с проводниками. Я была тинэйджером, Олесь, меня влекло все такое экстремальное, рисковое. Маму уговорила идти в джунгли. Там красиво. Нигде после не видела подобных гигантских деревьев… А папоротника столько… совсем не приземистого, к которому мы привыкли, а высотой с дом двухэтажный, наверное. И птиц ярких. Сидят на ветках, раскачиваются прямо над головами. Мы с мамой фотографировали. На мыльницу обычную. Задержались немного у водопада. Группа уже дальше шла. А к воде леопард пришел.

– Леопард? – выдохнула потрясенно. Вот такого я совсем не ожидала услышать.

– Леопард, – грустно повторила Галя красивое слово. – На меня кинулся. Мама меня оттолкнула. Закричала, чтобы я бежала. Олеся, я видела, как она с ним борется. С хищником. Он мог ее сразу загрызть, но она боролось, чтобы выиграть время и дать возможность убежать мне.

Я расцепила пальцы. Смогла отогнать прочь слезы. Встала с дивана. Дверная вертушка центрального входа пропускала в холл отеля капитана Волкова.

Галя тоже заметила Матвея, встала рядом со мной, сказала напоследок:

– Олеся, ты можешь не признавать меня, но не закрывай дверь полностью в отношениях со своим отцом. Оставь хотя бы зазор, чтобы у него была возможность войти.

ГЛАВА 24. МАТВЕЙ

ГЛАВА 24. МАТВЕЙ

Задержался в Управлении, заехал за Олесей позже, чем обещал.

– Заставляешь меня тут ждать, переживать, – шагнула она мне навстречу.

– Переживать? – приподнял бровь.

– У тебя работа опасная. Мало ли… А я тут с вещами…

– Леся, это что? – проследил за ее взглядом.

– Мой гардероб, – пожимает плечами девчонка.

– Пять чемоданов? – гляжу на нее насмешливо, мысленно чертыхаюсь, тут даже моего вместительного шкафа не хватит, причем, если из него убрать все мои вещи.

– Шесть, – важно поправляет меня Олеська. – Ты не заметил. Вот та сумка у стойки администратора, тоже моя. Так… что, везешь меня к себе или передумал теперь?

– Не передумал, – в принципе ожидал я чего-то подобного, просто масштаб захвата моей квартиры девчачьими вещами оказался более значительным. – Поехали. Попроси только кого-нибудь из персонала чемоданы до твоей машины доставить.

– А ты без машины?

– На машине. С Добрыней. Он твой Porsche ко мне отгонит. А мы с тобой в одно место еще скатаемся.

Вижу, ей любопытно ужасно, но она все ж таки сначала решает вопрос с носильщиком, потом отдает ключи от своей тачки Добрыне.

– Смотри, не поцарапай мою девочку, – напутствует Лутошина.

– Лесь, у меня ни одного штрафа за все годы водительского стажа, – делает вид друг, что обижается.

– Конечно, ты же полицейский…, – смеется Леся. Она очень красивая, когда смеется. Ловлю себя на том, что любуюсь ею. Непонятно мне, когда, в какой миг переменилось все для меня. Когда из девчонки, которую следует проучить, превратилась эта самая девчонка в ту, без кого жизнь и не жизнь вовсе?

– О чем с Галиной говорили? – спрашиваю, когда сидим уже в Мицубиси.

– Нашлось, о чем поговорить, – не вдается в подробности. – А что за букет? – замечает на заднем сиденье цветы в подарочном целлофане. – Мне?

– Нет, Лесь, – выезжаю с паркинга вслед за Добрыней. – К девушке одной в больницу заедем.

– Вот как, – произносит ревностно. – Я хотя бы стебель ромашки жду, а он осыпает букетами какую-то другую женщину. Разве не я твоя невеста?

– Хочешь, чтобы я тебе цветы подарил? – веселит меня наш разговор. С Олеськой вообще никогда не скучно.

– Волков, разве женщину о таких вещах спрашивают? – фыркает она и требует: – А теперь говори, что еще за девушка.

– Когда я из клуба тебя вытащил, там Алина Хованская была. Она из службы судебных приставов. Алину избили. В травме лежит. У нее уже взяли показания, но хочу лично с ней побеседовать.

– Это та, что терлась об тебя перед тем, как ты меня со сцены утащил? – узнаю с ее реплики, что Олеся видела меня тогда в зале.

– Я просто помог ей в клуб попасть. Охрана Хованскую одну не пропускала.

– А у вас с ней …, – начала было прояснять Леська. Перебил.

– Нет, Куница. Ничего. Не мой типаж.

– Не твой типаж…, – хмыкнула Леся. – Смотри, Волков, пока мы вместе, не изменяй мне. Я когда обижена, могу всякого натворить.

– Это я уже понял, – сжал ее коленку.

Пока мы вместе … она так сказала. Мне придется постараться, чтобы услышать от нее –всегда вместе . И изменять я ей не собирался. Зачем, когда она у меня есть?

* * *

В клинике в такой час тихо. Лишь охранник, дежурные врачи и невнятный бубнеж за закрытыми дверьми тех, кто тут лечится.

Алина лежит в одноместной палате. Выглядит неважно. Разбитая губа, заплывший правый глаз. И я знал, что у нее сломаны ребра.

– Волков, ты меня предупреждал, что не стоило одной в клуб соваться, – покосилась Хованская на Олесю и приподнялась на кровати, упираясь локтями в подушку.

– Предупреждал. Но ты не слушала. Что с тобой случилось?

– Напал жмурик какой-то в туалете женском.

– Почему охране не сообщила? Алин, не понимаю. Ты зачем домой пошла,