Мажорка на перевоспитании - Мира Форст

class="p1">– Вот как…, – после реплики Волкова-старшего ясно мне окончательно, свадьба у нас с Матвеем самая настоящая. Мой папа действительно не станет возражать против кандидатуры капитана, знает, получается, и о родителе на высокой должности, и, скорее всего, о бизнесе семейства Волковых прибыльном. Ну и хорошо, наверное, что не станет. Я теперь и на Галю иначе смотрю, нет во мне былой ненависти к ней. И с Матвеем хочу подольше побыть.А что, если мы с ним и не один год продержимся? Что, если на всю жизнь окажется? – пробивается среди прочих совершенно новая мысль.

Мы женимся. Надеваем на пальцы друг другу кольца. Ставим росписи. Целуемся. Потом все вместе едем в ресторан. Там вкусная еда, хорошая атмосфера за столом. После – старшее поколение с нами прощается, остальные перебираются на пляж. Переодеваем купальную одежду и здорово веселимся.

Мы с Матвеем много смеемся, много целуемся. Он катает меня на гидроцикле и сажает на свою шею, когда играем мячом в воде парами.

На закатном солнце поворачиваюсь к морю спиной, улыбаюсь захмелевшему Горелову.

Он сидит на песке и выглядит немного расстроенным.

– Леш, ты из-за своей девушки переживаешь, что за другого замуж собралась? – припоминаю, как об этом говорили, когда я еще ходила на свою отработку в полицейский участок.

– Нет. Парни пошутили про девушку, – отмахивается сержант.

– Тогда, что за уныние? Или на тебя так алкоголь действует? – подмечаю, что Лешку прямо изрядно развезло.

– Совесть мучает, Олесь. Ты такая счастливая сегодня, а я себя полным дерьмом чувствую.

– Давай, говори уже, – подбадриваю парня. – Выговоришься, легче станет.

– Прости, Лесь, – прикладывается он к горлышку пивной бутылки. Делает глоток, морщится, пьяно щелкает пальцами и наконец выдает: – Поспорили мы. Перед тем, как ты в Управлении появилась.

– Поспорили? – пробежал холодок по моему позвоночнику.

– Ага. Поспорили, – заплетался язык у Горелова, и я полагала, он может потерять нить повествования, но все равно слушала. – На то, что Волков тебя за две недели окрутит, сделает своей за этот срок, – сказал Леша.

Однажды меня ударило приливной волной в спину. Это было больно. Я тогда не устояла на ногах. Сейчас устояла, но невидимая волна била и в спину, и в грудь. Била яростно, хлестко, прицельно.

– Какова была ставка? – спросила безэмоционально, все мои силы уходили на то, чтобы оставаться стоять на ногах, я не могла себе позволить упасть и показать свою слабость, не здесь, не сейчас.

– Пицца и блок сигарет, – понуро признается Лешка, затем в мозгу его, вероятно, что-то щелкнуло, и он зачастил: – Олесь, я не должен был… Волк просил молчать. А я выболтал…

– Ты все правильно сделал, Леш. Не переживай, я не скажу никому, что от тебя узнала, – села с ним рядом на песок, глядела на своего мужа. Матвей шел к нам. В руках он держал шампура с прожаренным шашлыком. И так смотрел на меня… с нежностью.

ГЛАВА 26. МАТВЕЙ

ГЛАВА 26. МАТВЕЙ

После развода с Надеждой я не думал о новом браке. Но вот… стоило появиться в моей жизни Олесе, и я, можно сказать, сам потащил ее под венец, воспользовался импульсивностью и брошенной сгоряча фразой о замужестве на первом встречном.

До знакомства с Лесей слово «счастье» было просто словом. Оказывается, счастье можно потрогать, ощутить, осознать в полной мере. Эта девушка что-то такое сделала со мной, что теперь я готов сделать ради нее вообще что угодно.

Ночь после нашей свадьбы была особенной, Леся была особенной, удивительно нежной в эту ночь.

– Не передумала идти в парк аттракционов? – спросил девушку, когда проснулись с ней вместе в воскресное утро.

– И в зоопарк тоже, – поцеловала она меня в небритый подбородок.

Ее ласка отозвалась пульсирующим желанием в паху, Олеся, естественно, ощутила мою твердость, провела там пальчиками, потерлась.

– Куница ты моя необыкновенная, – мну ее сорочку шелковую, добираюсь до тела вожделенного.

Мы прекрасно проводим время в парке аттракционов и в зоопарке. Оба давно там были, в детстве, наверное. Меня удивляет, что пар, подобных нам, не меньше, чем тех, кто привел сюда детей. Покупаю Олеське мороженое и мягкие игрушки – волка с куницей. Она держит меня за руку, ластится. Нетипичное поведение для нее на людях. Но она – сплошное противоречие и ураган, потому я не удивляюсь такой перемене. Моя жена всегда с сюрпризом.Моя жена . Леся теперь моя жена. Надеюсь на то, что за год она забудет о нашем договоре и не захочет уйти.

Возвращаемся домой поздно вечером, вместе смотрим кино по платному каналу, не досматриваем, так как я заявляю свои супружеские права. Подле Леськи я становлюсь озабоченным придурком. Хочу ее постоянно и завожусь от ее ответного отклика, податливой ласковости.

– Чем займешься? – целую уже утром сонную девушку перед тем, как отправиться на службу.

– Есть чем заняться, – цепляется она за мою шею и целует теперь сама.

– Пообедаем вместе? – рассматриваю заспанную жену и думаю, что, пожалуй, это самая красивая картинка, когда-либо виденная мною.

– Я могу приготовить блинчики. Пообедаешь дома. Добавишь начинки, какой захочешь, – предлагает Леся.

– Договорились, – приятно, что она хочет порадовать меня.

Не доезжаю до Управления, Головнев отправляет на вызов. Меняю маршрут, добираюсь к месту преступления, беру показания у свидетелей. Часа на два свистопляска. Затем погоня за потенциальным преступником. Поймал. Расколол на признание и передал виновного оперативникам на служебной машине.

К зданию УВД подбираюсь ближе к полудню. Знакомый красный Porsche слепит алым на солнце. В груди дергается сладко. Моя девочка здесь.

Быстрым шагом иду в кабинет. На свободном столе майора коробки из-под пицц. Мои парни выглядят странно мрачными.

– Что за траур? И кто проставился?

– Олеся твоя принесла, – с сочувствием глядит на меня Добрыня.

Так… Интуиция подсказывает мгновенно – происходит нечто такое, что совсем мне не понравится.

– Волк, она по всем кабинетам коробки разносит. Пиццу и блок сигарет, – добавляет Коля Топольков. – С пояснениями.

Сохраняю невозмутимость на лице, но внутри жжет каленым железом. Я как-то обжегся о нагретый в печи металл, вот сейчас ощущения сродни тем.

– Друг, я не говорил, – заверяет Добрыня. – Совсем никому.

– Я тоже молчал, – щелкает Николай колпачком от шариковой ручки. – Горелик, твоих