Мажорка на перевоспитании - Мира Форст

отдел на самые высокие показатели в Управлении. Загружаю себя по полной, лишь бы не думать и не вспоминать о ней. На женщин смотрю волком, бесят все, потому что знаю заранее, ни с одной из них не будет так, как с Лесей, не унесет сознание и не вывернет душу. А по-другому уже не хочу.

– Матвей Федорович, к вам гость, – звонят с охраны.

– Кто? – мну в руке оранжевую косынку.

– Добрыня Лутошин.

– Можете пропустить, – расправляю косыночку, убираю в ящик письменного стола, передумываю и сую в карман брюк.

Впускаю друга в полупустую квартиру, мебель и технику я почти всю разгромил после бегства Олеси. Новую не купил еще.

– Пойдем, на пляже посидим, – предлагает друг. – Я пивка принес, рыбки копченой.

Соглашаюсь. Действительно, стоит проветриться. Последнее время не замечаю, какая на дворе погода, а сейчас доходит – осень уже, не так знойно, как было совсем недавно и море поменяло свой цвет. Для туристов незаметно, но местные знают. Морская гладь слегка потемнела, так как солнечного света стало меньше, зимой, когда задуют холодные ветра, потемнеет еще сильнее.

Мы устраиваемся на двух деревянных раскладных стульях, не так близко к берегу, течение несет приливную волну.

– Неважно выглядишь, Матвей, – замечает друг.

– Это неважно, – делаю большой глоток из горлышка коричневой бутылки.

– Тоскуешь по Олесе? – решается задать он этот вопрос. На службе на все расспросы парней я отмалчивался, и постепенно они отстали от меня.

– Знаешь, мой брак буквально ее совет спас, – продолжает он, не дождавшись ответа от меня. – Олеся посоветовала уйти от жены понарошку, сделать вид, будто бросил. Так Таня моя перепугалась, теперь в глаза мне заглядывает, ни одного упрека. Можно сказать, у нас вновь второй медовый месяц.

– Думаешь, Леся тоже от меня ушла, чтоб я понял, как мне без нее плохо? – сам слышу надежду в своем сиплом голосе.

– Не знаю, Матвей, – не лукавит со мной Добрыня. – У вас все-таки другая ситуация. Но скажи, ты пытался ее вернуть? Поделись, Волк. Носишь все в себе, не говоришь ничего, а я же вижу, как плохо тебе.

– Пытался, Добрыня, – признаюсь я. – Столько раз пытался. Она не говорит со мной. Сообщений не читает. В Москву летал. Анатолий Савельевич адрес дал. Она мне дверь не открыла.

– И ты уехал? – поражается Лутошин, знает мой нрав. – Не выбил дверь?

– Выбил, – усмехаюсь горько. – Ее не было в квартире. Она по балкону к соседям перебралась и улизнула.

– Да уж…, – качает друг головой. – Эта девочка с характером. И что станешь делать, Матвей? Отпустишь?

– А что мне делать, Добрыня? Не нужен я ей. В этом споре дурацком не она в меня влюбилась, а я в нее.

– Мне кажется, только в твоих руках сделать у вашей сказки счастливый финал, – потянуло его на романтику.

– А может, мы персонажи из разных сказок, Добрыня, – совсем не уверен я в том, что в нашем тандеме с Олесей финал зависит от меня. – Мы с ней просто на разных страницах.

– Мне жаль, если это так, – допивает он свое пиво и открывает вторую бутылку.

* * *

Ночью меня будит настойчивый стук во входную дверь. Не стук даже, в дверь колотят. Свешиваю ноги с кровати. Иду открывать в одних трусах. В голове гудит немного после посиделок на пляже. Добрыня слегка перестарался с количеством литров на двоих.

– Анатолий Савельевич? – крайне удивлен ночному визиту тестя. У него в кондоминиуме квартира под сдачу арендаторам, потому хозяина отеля без вопросов пропустили на охране.

– Матвей, помоги, – вваливается он в мой дом. Никогда прежде не видел его в столь безумном состоянии. Верхняя пуговица рубашки застегнута не в ту петлю, борода и волосы всклокочены, носки разного цвета.

– Что случилось? – натягиваю штаны и наливаю из графина воды в стакан. Он залпом выпивает и делится причиной своего внезапного появления.

– Дочку мою, жену твою полиция поймала. На складе каком-то елочном. Мне брат ее бывшего парня позвонил. Не объяснил толком, но говорит, ей срок могут дать. Матвей, прошу, вызволи девочку. Моих связей и денег может быть недостаточно для Москвы. Но ты и твой отец…

– Я все понял, Анатолий Савельевич, – не мог я, конечно, позволить Леське сесть в тюрьму ни при каком раскладе. – Давайте так, пока собираюсь, расскажите все, что известно.

* * *

Самолет приземлился в Домодедово в девять утра. Через сорок минут я был в нужном отделении, где находился изолятор временного содержания предполагаемых преступников. Предъявил документы, и спустя двадцать минут увидел Олеську. Ее привели ко мне в комнату для допросов, так как в помещении для встреч с родственниками шел ремонт.

– Почему она в наручниках? – спрашивал конвоира, пожирая глазами свою супругу. Моя девочка осунулась, темные круги под глазами, похудела. Я чуть не рехнулся, увидев ее такую, будто сломленную.

– Ударила полицейского, – пояснил лейтенант.

– За то, что он меня ущипнул, – парировала Леся, тоже глядя исключительно на меня.

– Оставьте нас, – попросил парня.

Я сел на железный стул, сцепил руки в замок, упираясь локтями в неровную поверхность стола. Она сидела напротив меня. Трогательная. Беззащитная. В какой-то рубашке не по размеру. Черные волосы не расчесаны, отрасли сильно за два месяца. Молчит. Не стал читать ей морали о том, что хорошо, а что плохо, сразу к делу перешел.

– Леся, я тебя вытащу отсюда с одним условием.

– Каким? – смотрела она на меня так, что совсем не мог понять, о чем думает. Рада ли меня видеть? Вспоминала ли обо мне вообще?

– Ты вернешься ко мне, – озвучил свое единственное условие.

– Нет, – ответила она без всякой паузы.

– Нет? – ударил ее отказ больнее пули, однажды продырявившей мне плечо.

– Ты слышал, – не изменила решения Леся.

– Тогда тебя посадят, – предположил, что она, возможно, не осознает всей серьезности ситуации.

– Значит, посадят, – пожала плечами.

– Дура, – не сдержался я.

– Кретин, – первой поднялась она.

Я не мог поверить. Просто не мог поверить. Олеся просто ушла. Отказалась от моей помощи. Отказалась от меня. Эта женщина просто невыносима, всю душу мне вымотала,