Мажорка на перевоспитании - Мира Форст

Втроем смотрим на самого младшего. Щеки Лешки идут бледно-розовыми пятнами.

– Не помню, – выдавливает он.

– Лех, как можно не помнить? – наседает на него Добрыня.

– Я на свадьбе набрался сильно. Помню, что разговаривал с Лесей. А о чем? Вообще не догоняю.

В окно замечаю, как со стоянки стремительно выезжает алый Porsche, едва не задевает фарой мою Мицубиси.

В груди сжимается, в горле клокочет, спокойствия – минус сто процентов. Я так подсел на эту девчонку, что все здравые мысли покидают меня, одно желание – догнать.

В коридоре перехвачен полковником Головневым. Владислав Андреевич ждет рапорта об утреннем деле. Докладываю и только после могу бежать за Лесей.

Немного успокаиваюсь, когда вижу ее машину на закрытой территории кондоминиума. Девочка выплеснула свой гнев, возможно, сожгла все мои вещи. Теперь мой выход. Утешить, угомонить, объясниться. На Леху не злюсь, все ведь уже случилось.

С кухни тянет приятным ароматом.

– Олесь, что ты делаешь? – невозможно прекрасна она в пурпурном сарафане с лентами вместо лямок.

– Готовлю тебе блинчики. Ты же любишь, – не глядит на меня.

– Блинчики…, – делаю шаг к ней.

– Ага. Мой прощальный подарок тебе, – произносит то, что я совсем не желаю слышать.

– Леся, – делаю еще шаг.

– Не подходи близко. Разве не видишь? Нож у меня в руках, – сжимает она рукоятку этого самого ножа.

– Ладно. Смотри. Стою на месте. Просто выслушай, – поражаюсь тому факту, что Леся знала о споре еще в субботу, но молчала, не закатила скандала на самой свадьбе, изображала из себя послушную девочку все воскресенье, и только сегодня сыграла в шахматную партию.

– Говори, – выключает она плиту, кладет нож на столешницу, складывает руки на груди и теперь смотрит на меня. В зеленых глазах буря, плохой знак для меня.

– Ты мне дорога, Леся, – начинаю, пробую подобрать верные слова. К сожалению, я не маэстро риторики и не умею признаваться в любви так, как нравится девушкам.

– Офигительное признание, Волков, – ожидаемо, фыркает она. – Поимел дочку хозяина отеля, выиграл спор. Можешь собой гордиться.

– Прости за этот спор. Ты вела себя невыносимо. Глупости творила. Вот я и решил проучить тебя. Но, поверь, все изменилось. Мое отношение к тебе, мои чувства к тебе.

– Я не хочу слушать твои извинения, капитан. Не прощу тебя. Это невозможно, – закрывается от меня Олеся.

– Иногда именно что-то плохое приводит нас к хорошему, – хочу достучаться до нее, она умная девочка, должна понять.

– Матвей, ты же понимаешь, что я уйду? – не замечаю в ней никакого снисхождения.

– Не отпущу, – делаю еще один быстрый шаг и подхватываю ее поперек талии. – Ты не можешь уйти, у нас уговор на год брака.

– Пусть штамп остается в паспорте. Он мне не мешает, – касаются длинные волосы Олеси пола. Она не брыкается, пока несу ее в кровать.

– И жить будем вместе, – бросаю ее на постель.

– Нет.

– Да, – дергаю ленты на ее сарафане, будто созданные для того, чтобы их развязывали мужские пальцы.

Олеся не противится, когда стягиваю с нее стринги, расстегиваю ремень на своих брюках, молнию и вхожу в нее сразу, одним движением. Наоборот, она страстна, как никогда прежде. Наши поцелуи отчаянны и больше похожи на укусы. Я прижимаю ее к себе, верчу, хриплю ей что-то ласковое в шею, она расцарапывает мне спину, кричит подо мной, выдыхает стонами.

– Наслаждайся, Волков, – смотрит в мои глаза. – Потому что это последний раз, когда ты трахаешь меня.

– Я люблю тебя, Олеся, – признаюсь вместе с последним диким толчком в нее, удерживаю свой вес на локтях, чтобы не раздавить свою девочку.

– О… От «ты мне дорога» мы перешли к «я люблю тебя», – тяжело дышит она. – Что ты делаешь, Волков? – замечает неладное.

– Приковываю тебя наручниками, – закрепляю ее правую руку к изголовью кровати. Наручник специально в кармане брюк оставил, предполагал, что может понадобиться для усмирения строптивицы.

– Не поможет, капитан, – пытается вырваться она. – Ни секс жаркий, ни признания в любви твои, ни наручники. Я все равно уйду.

– Попробуй, – слезаю с нее. Одеваюсь.

– Что это ты делаешь? – доходит до Леськи серьезность моих намерений.

– Возвращаюсь на службу. Дел полно. А ты жди.

– У меня рука затекла, – меняет чертовка тактику, давит на жалость, которой во мне отродясь не водилось.

– Я только что тебя приковал. Как рука может затечь? – целую врушку в губы.

– А у меня затекла. Ты куда? – дергается Леська, понимая, что я и правда ухожу. – Ты не можешь меня вот так оставить.

– Могу.

– Я в туалет хочу.

– Не хочешь, – кидаю на нее последний взгляд и покидаю квартиру.

Вечером, покончив с грудой дел, останавливаю машину у цветочной палатки и достаю лавочницу до тех пор, пока она не собирает, согласно моим представлениям, самый шикарный букет из всех возможных.

ГЛАВА 27. ОЛЕСЯ

ГЛАВА 27. ОЛЕСЯ

Два месяца спустя

Я сижу на бортике фонтана «Дружба народов» на ВДНХ. Компанию мне составляют серые голуби. Фонтан не работает сейчас, так что брызги нам не грозят.

Жду Эрика. Этот безмозглый тип опаздывает по своему обыкновению.

Надвигаю козырек черной кепки посильнее на глаза, не хочу встречаться с кем-либо взглядами. Кепку прихватила, когда убегала от Матвея. Она – его, теперь – моя. Волков, наше противостояние и свадьба, мое бегство – все казалось теперь лишь предрассветным сном – зыбким, туманным, медленно тающим воспоминанием.

В тот день, когда капитан приковал меня наручником к изголовью кровати, я подождала, когда в распахнутое окно услышу шум двигателя его Мицубиси. Убедилась, что уехал и свободной рукой нащупала под матрасом ключ от стальных браслетов. Я верно предугадала возможные действия Матвея, потому заранее спрятала ключ от оков под матрас. За две недели, что жила у него, успела изучить, где-что у капитана лежит в доме, видела и наручники, и ключи от них в тумбочке письменного стола. Расстегнула железяку и сбежала в Москву.

Я не плакала. Ни слезинки не пролила. Каждого ведь настигает возмездие. Мое меня настигло в лице капитана Волкова. Если это была игра, он меня переиграл. Аплодисменты капитану. Обидно,