Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

ограбил Гарри; он любезно поблагодарил меня на лучшем английском, какой мне доводилось когда-либо слышать из уст дикаря, и заявил, что все они мои за то, что спас его, если сумею их добыть. Дар индейца ни в коем случае нельзя отвергать, иначе он решит, что его оскорбляют, и я сказал, что возьму за труды два шиллинга, а остальное отдам ему. Всё время, пока мы беседовали, он шарил взглядом по комнате и вскоре спросил: не продам ли я ему дом, и хватит ли на это пяти фунтов? Я ответил, что тот не стоит и половины, но продавать не хочу, однако, коль скоро он выказал такое острое желание жить в английской хижине, сообщил ему о другой, старой, которая была у меня близ бухты Тобакко-Стик, невдалеке от Чёрч-Крика, и которая приходила в упадок без обитателей: дескать, он может поселиться там и не платить ренту при условии, что позаботится починить. Вам думается, что это до странного щедро при столь коротком знакомстве, но в полукровке было что-то… не подобрать слова, господа. Как если бы… знаете эти истории о королях и принцах, которые скитаются по улицам, одетые в шотландку? Или о Старине Нике[369], прикидывающемся смертным человеком в поисках душ? Он был необычно смышлён, дикарь этот, и у меня возникло чувство, будто воспитай его англичанином с колыбели – стал бы вторым Кромвелем или ещё кем. Не удивлён, что мисс Бромли приняла его за своего переодетого наставника; поупражнявшись пару недель, он сошёл бы за оксфордского дона, уверен, а за два года стал бы смуглым Аристотелем! Я, джентльмены, не терплю многих людей, и мне сразу же показалось, что этот дикарь, если понадобится, обманет меня, но в нём имелась та самая притягательность – как её называют? Хочешь не хочешь, а чуешь, что если ваши цели не совпадут, то винить придётся только собственную недальновидность, и если он тебя обмишурит, то лишь потому, что дело твоё было делом пешек, а не героев. До сего часа индеец не причинял мне вреда, но я в тот день уже был душевно готов простить его заранее за то, что он мог бы сделать!

– Ах, – проронил Эбенезер.

– Так или иначе, тогда малый переночевал тут, а утром исчез. Сперва я подумал, что он отправился мстить моему брату… – Охотник покраснел, а глаза его сощурились. – Простит меня Бог или нет, это как Ему будет угодно, но я и пальцем не шевельнул, чтобы предупредить Гарри об опасности, а пошёл, как обычно, по капканам. Помню, стоял мороз, и за Енотовым Ручьём на узкой возвышенности между пресным болотом и солёным я увидел медвежьи следы вдоль тропы и даже медвежий помет – такой свежий, что ещё не замёрз, а дымился себе на дороге. Вскоре, где капканы кончались, я обнаружил следы мокасин вкупе с медвежьими и, поскольку тем и получаса не было, озаботился по ним пойти.

Следы быстро привели меня в хвойный лесок, где я расслышал, как мистер Медведь ворчит впереди. Я не прихватил оружия, кроме шкуросъёмного ножа, а потому начал как можно тише подкрадываться на звук. Найти его не составило большого труда, уж так он ворчал; я вышел на небольшую поляну, и зверь был там – толстый чёрный негодник, не улёгшийся на зиму спать. Самец, не вполне зрелый – стоя на задних лапах, поднялся бы не выше плеча; он терзал гнилое бревно в поисках личинок. Не успел я задаться вопросом, куда подевался дикарь, как на плечо мне легла рука, и вот он, Билли Буль собственной персоной, здоровый и бодрый будьте-нате. Он увёл меня по ветру и за пределы слышимости, где сообщил, что собирается убить медведя, если у меня нет на него видов.

«О чём ты, Билли, – говорю ему, – навряд ли я, покуда трезвый, сунусь к тому со шкуросъёмным ножом, и никому не пожелаю вытворять такие фокусы». Потому что видел: при парне не было оружия, кроме рук. Но он лишь улыбнулся и заявил, будто покажет мне штуку, которой научился у каких-то западных дикарей, а те якобы применяют её для проверки на храбрость, когда двое мужчин ссорятся из-за милостей какой-нибудь скво. Я решил, что стоит на это взглянуть, и не ошибся – мало того, Иисусе Христе, то была престраннейшая охота, какую я видал в жизни!

Перво-наперво он нашёл два прямых молоденьких деревца: одно не толще большого пальца, а другое вдвое толще, и сломал их низко особым образом, чтобы излом был длиной в ширину ладони. Я предложил нож, дабы заточить, но он заявил, что пользоваться ножом или любым другим оружием, выпущенным из рук – это нарушение правил, и сделал всё даже лучше, отогнув щепки от излома. Одно деревце парень превратил в простенькое копьё, очистив то от веток, а второе переломил накоротко, чтобы получился своего рода кинжал; затем мы прокрались к поляне, где мистер Медведь чесал спину о ствол, и Билли, хотя снежок ещё едва начал таять, разделся, взял свои палки и выступил вперёд, облачённый в одну набедренную повязку.

Эбенезер заметил, что Мэри стиснула зубы и прикрыла глаза.

– Зверь перестал скрестись и уставился на парня, пока тот творил некую дикарскую молитву. Но когда Билли направился прямиком к нему, медведь засеменил по краю опушки. Индеец бросился бежать, выкрикивая какую-то тарабарщину, а зверь, вместо того, чтобы пойти на него или помчаться по тропе, достиг крепкого молодого дуба посреди поляны и начал взбираться. Я вышел из укрытия и крикнул: «Не повезло тебе, Билли!» – так как не сомневался, что погоне конец, но стоило медведю оторваться от земли, как дикарь уже полез следом с копьём в руке и кинжалом в зубах. Ему было плевать на кору, о которую он обдирался! У первых веток, вдвое выше человеческого роста, медведь остановился глянуть вниз и заворчал, махнув лапой. Билли вскарабкался ближе и ткнул, как мог, не имея точки опоры, но за все свои мучения не добился ничего, кроме рыка. Я предложил принести палку подлиннее и узнал, что принятие помощи от постороннего или смена оружия, которое уже коснулось медведя – тоже нарушение его смертоносных правил; признаться, тогда я подумал и думаю до сих пор, что он рожал эти законы на ходу, но следовал им, словно Святым Заповедям.

Вместо того, чтобы взять другое оружие, он изменил план поединка и принялся колоть медведя в морду, стараясь, чтобы бестия не схватила копьё зубами или не выбила его из руки. Я