Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

По пути Билли обронил, что накануне подстрелил молодого оленя и теперь, как порядочный христианин, ждёт понедельника, дабы его разделать, но когда мы объехали хижину, я уследил дикарку с руками по локоть в окровавленной туше, нарезавшую мясо для бифштексов и ростбифа. Она была одета в грязную оленью шкуру, какие носят старые скво; жёсткие волосы спутаны, а бурая кожа сальная, как свиной окорок. Когда мы въехали, она стояла к нам спиной и не обратила на нас никакого внимания. Я хотел поддразнить Билли за её труд – сказать, дескать, это забавное иезуитство: привлекать язычников, чтоб те нарушали за него субботу – но не успел подобрать слова, как тот обратился к ней на дикарском наречии, и, когда она обернулась, я увидел, что это вовсе не индианка. Вывод смог сделать только один: то была знаменитая Девственница Чёрч-Крика!

Эбенезер и Макэвой выразили удивление.

– Клянусь, господа, – продолжал Рассекс, – цивилизованный человек медлит, когда впервые видит дикаря, ибо это напоминает ему о собственном низком происхождении, но куда реже случается ему лицезреть кого-то из своего круга, вернувшимся в дикарство – картина гораздо более обескураживающая, так как показывает, насколько трудно и коварно восхождение к вежливости и изяществу – до такой степени, что достаточно, так сказать, мгновения невнимательности, и восходивший рухнет в своё исходное состояние. Знаете, в культурнейшем из нас – вот хотя бы в поэте мистере Куке или ком ещё – сия драгоценная культивация – Боже мой, господа, при виде кого-то вроде жены Билли Буля!.. – Харви выдержал паузу и начал заново: – Я вот о чём, джентльмены: это похоже на возделывание наших полей, так мне кажется – порядок и воля, и замечательные плоды! Но не царапина ли это на лике неизмеримых бездн? До невозделанной почвы – всего два удара лопатой, а ниже на тысячу миль залегает неизменяемый камень, а ещё глубже свирепо пылает огонь сердцевины мира!

Человек здравомыслящий, скажу я вам, обречён размышлять о таких вещах, когда видит, что кто-то из равных ему одичал, как Девственница Чёрч-Крика. Она, я уже говорил, была одета в индейское платье и чумаза, как свинья, с головы до пят. Кожу, похоже, выкрасила и натёрла медвежьим жиром, который вкупе с грязью и оленьей кровью производил отменный дикарский смрад даже на холоде. На меня она не взглянула ни разу, зато на Билли таращилась, как хороший ретривер; по его команде она прекратила рубить оленя и побрела с двумя бифштексами зажаривать их на обед.

Внутренность хижины, поведал далее Рассекс, он нашёл чистой в той же мере, в какой хозяйку – нет; от жара очага последняя стала благоухать, словно дубильный цех; по ходу дня, когда обед приготовился, та отрешённо, в индейской манере сидела на коврике и размалывала пищу в глиняной ступке, а изъяснялась исключительно односложным бурчанием, когда к ней обращался Билли. И хотя она выглядела, и вела себя, как рабыня, охотник ни разу не заметил даже намёка на принуждение или запугивание.

– Короче говоря, – сказал Харви, – она перестала быть девицей-англичанкой и сделалась обычной дикарской скво. Предполагаю, что он, приступив к ней в своём медвежьем жиру и с волшебной начресельной мошной, совершил такие деяния индейской любви и насилия, после чего та навсегда бросила поводья рассудка.

– Пальцем в небо, – ровно молвила Мэри. – Дело в том, что он завоевал её своими любовными умениями настолько, что она сразу и навсегда отреклась от своей английскости. Уж я-то знаю.

– Ах, но мне всё равно ненавистно это чудовище, – сказал Эбенезер. – Даже если признать, что невинность даётся нам в конечном счёте для утраты – вся суть её, следовательно, заключается в условиях сдачи, не так ли? В том, как её отнимут, растлят… – Поэт попытался вообразить борьбу: представил себя на месте мисс Бромли в холодном лесу, опрокинутым на вереск; к горлу приставлен нож, одежды задраны, ветер кусает за ляжки и интимные места, а над ним – обнажённый и в сале – нависает темнокожий свирепый дикарь с лицом и змеиными глазами Генри Берлингейма. – Будь он проклят за это! Как же, должно быть, злорадствует негодяй после такой победы!

– То есть? – Рассекс несколько удивился. – Злорадствует, говорите? Полно вам, знаете ли, он не злорадствовал. Нет, дружище, вы забываете, что Билли Буль поднялся на высоту куда бо́льшую, чем глубина, на которую пала девица; держу пари, даже гораздо выше той точки, откуда она рухнула. Такой культурный, порядочный джентльмен, как он, никогда не получил бы удовольствия от подобной победы; однако я понимаю так, что именно успех возвысил его. Дело в том, господа, что жена – постоянный позор для Билли: он уговаривает её помыться и одеться, как английская леди; он жаждет присоединиться к Церкви и заключить христианский брак; ничто не порадовало бы его больше, чем нынче же отплыть в Рим или английский университет, но та ничего не желает слушать; она купается в своей нечистоте и дикарских замашках, а бедный Билли сделался человеком чести до такой степени, что не может ни бросить её, ни заставить супротив воли!

Мэри Мангаммори покачала головой.

– Как хорошо я понимаю её душу и его тоже! Я вновь гадаю, как гадаю из ночи в ночь, глядя на балаган в моём фургоне: дикарь ли человек в душе, одетый в Манеры? Или дикарство – лишь капля примеси в природном людском благородстве, которая снова и снова лопается, как прыщи на жопе ангела?

По крайней мере, для Эбенезера, погружённого в воспоминания о некоторых актах насилия в собственном прошлом, этот вопрос ни в коей мере не был лишён интереса и релевантности, однако ни он, ни остальные не отважились дать ответ.

Глава 12. Путники прибывают на север в Чёрч-Крик, Макэвой разаристокрачивает аристократа, а поэт волей-неволей посвящается в рыцари

Вскоре после того, как Харви Рассекс закончил рассказ, собравшиеся улеглись спать на выданных хозяином матрацах из кукурузной шелухи, которые вкупе с изобильным запасом одеял из фургона Мэри обеспечили Эбенезеру и Макэвою самый роскошный ночлег, какой они знали на протяжении известного времени. Поэт, однако, провёл несколько часов бодрствуя, занятый мыслями о мисс Бромли, сестре, серьёзности своей миссии и только что услышанной истории. Наутро, когда все позавтракали с деревянных тарелок яичницей с ондатрой – блюдом более приятным для языка, нежели для глаз – он заявил:

– Мне и раньше хватало причин разыскивать этого Кохункоупретса, или Билли Буля, ибо он