Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

возмущение рассеяться, будто актёрство? Эбенезер дошёл до подобного вопроса не рассуждениями, а неким прозрением, которое вспыхнуло в уме, словно на щеках – румянец. При этом беспокойном свете, за то недолгое время, которое потребовалось, чтобы пролепетать: «Позволю себе заметить», – в адрес Харви Рассекса, он увидел бездомные призраки тысячи радостей и печалей, предназначенные жить в сердцах людей до конца времён: праздники, постные дни, памятники и обряды, все посвящённые славам и бедствиям такой величины, что затмевали его собственные – и все забытые или механически соблюдаемые знатью, нечувствительной к эмоциям, которые их породили. Тревожное видение, но не менее тревожной для поэта стала собственная реакция на него. Ещё недавно он скрежетал бы духовными зубами из-за тщетности начинаний в этаком мире. Не исключено, что Эбенезер клеймил бы людское непостоянство в аллегорических стихах: Сердце, заявил бы он, есть вероломная Вдова – по смерти благородного Супруга (будь то Триумф или Трагедия) оно клянётся вечно чтить память о нём, но не успевает облачиться в Траур, как перед ним встаёт какая-нибудь докучливая Проблема, и в годы последующие, несмотря на все церемониальные походы к гробнице, Сердце делит ложе с чередой низких Перипетий, ни одна из которых не достойна даже внимания. Однако сейчас, пусть такое непостоянство продолжало язвить поэтовы чувства (а именно тщеславие, ибо он отождествлял себя с усопшим Мужем), Эбенезер заподозрил в нём лукавую истину: «Время, – как будто говорило оно, – течёт для живых и меняет всё. Лишь для мёртвых обстоятельства неизменны». И это соображение порождало суждение о прошлом, а также его отношении к важности настоящего; суждение, которое он теперь наполовину разделял. Но только наполовину!

Охотник продолжил рассказ.

– Всего через несколько дней я снова увидел Билли – выходящим из Церкви Троицы, да, клянусь, не далее, чем в прошлое воскресенье! Он был в бриджах и парике, как всякий джентльмен, без следа медвежьего жира, и, хотя иные не знали, что о нём думать, с приходским священником они пожали друг другу руки в дверях, и будьте покойны, сердечно обменялись короткими любезностями. Подойдя ближе, я услышал, как Билли болтает с парой табачных плантаторов на английском получше, чем звучит в Губернаторском Совете. Его собеседниками стали те самые, кто над ним подшутил, но догадаться о том по их поведению было никак невозможно: один приглашал его присоединиться к церкви, а второй спорил о табачной торговле в следующем году.

«Позвольте представить вам мистера Буля, – сказали они мне, – самого достойного христианина и джентльмена, какой когда-либо срал на табачном поле». При виде меня Билли улыбнулся и поклонился со словами: «Благодарю, господа, я уже имел честь познакомиться – мистер Рассекс щедро сдал мне одну из своих хижин до того дня, когда я обзаведусь собственным домом». Мы обменялись сердечнейшим рукопожатием, и, только представьте, мне позавидовало не меньше полудесятка собравшихся – настолько ревностно они уже стали воспринимать его расположение! Билли заявил, что ему нужно нанести пару визитов, после чего пригласил меня к себе в хижину на обед, а когда удалился, его льстецы окружили мою персону, словно хлыщи – новоиспечённого рыцаря. От них я узнал, что Девственница Чёрч-Крика покинула дом Роксанны, исчезла, и никто ничего о ней не слышал вплоть до того дня, когда Билли Буль явился в город, одетый в английское платье, и объявил ту своей невестой. Некоторые порассказали, будто он держит её в заточении – якобы видели, как тот пытает бедняжку в огне очага, но другие, выследившие его, возразили, будто она может уходить из хижины, когда пожелает, и остаётся с ним по собственной воле. Тем, кто возымел смелость призвать Билли к подобающему христианскому браку, он ответил, что ничего не доставило бы ему большей радости, но жена его удовольствовалась индейским обрядом, который он сам провёл, и другого не пожелает, а он не станет её принуждать.

Так или иначе, хотя с первого появления этого малого прошло совсем немного времени и о нём там и тут поговаривали всякое, Билли будто покорил сердца всех женщин Чёрч-Крика и завоевал уважение почти каждого мужчины. Он, как я слышал, вынашивал грандиозные планы по улучшению всего – от табачного рынка до уложения о наказаниях, и, хотя никто не говорит об этом ни слова, мне, коль скоро я, знаете ли, Рассекс, ясно, что люди ожидают столкновения парня с моим братцем Гарри, которое рано или поздно произойдёт. Публика практически перешла на сторону Билли, ибо он был слишком силён и полон замыслов, а сэр Гарри слишком ревнив к его силе, и стычки не миновать. Мало того, ходит слух, будто именно мой брат вынудил мисс Бромли бежать, поскольку лез к ней, и все рассудили, что парень, когда придёт время, получит от подлеца сатисфакцию.

По пути к хижине – забыл сказать, что я был первым, кого тот пригласил к себе в дом, а потому мне тем сильнее завидовали – итак, по пути туда я откровенно изложил ему то, что слышал о нём, и попросил отделить факты от вымысла, но у него было столько своих вопросов обо всём на свете, что толком Билли мне ничего и не рассказал. Он хотел знать, почему табачные плантаторы не соберутся в гильдию, чтобы заключать сделки с Лордами-Комиссионерами Торговли и Плантаций? Кто такой Палестрина[371], и почему я считаю, что сорокалетнему человеку поздно учиться игре на клавикордах? Отчего Коперник решил, что солнце неподвижно, если оно со своими планетами может совершать путь в космосе? Если аскет-христианин находит удовольствие в умерщвлении своих желаний, разве не должен он удовлетворять их, чтобы умертвить, и умерщвлять, чтобы удовлетворить, и разве это не приводит его в тупик?

Мэри Мангаммори покачала головой.

– Совсем как мой Чарли, упокой Господь его душу! До чёрта было вопросов, и ничьи ответы не нравились!

Эбенезер потребовал от охотника новостей о мисс Бромли.

– Мирской удел невинных – бежать ото льва за спасением к волку! Невинность подобна юности, – изрёк Харви печально, – которая даётся нам только с тем, чтобы её растратить, и самый свой смысл она обретает в утрате.

– Потому и драгоценна? – с улыбкой спросил Макэвой.

– Нет, – возразила Мэри, – на мой взгляд, этим доказывается её никчёмность.

– Понятия не имею, что этим доказывается, – сказал Эбенезер. – Знаю только, что так оно и есть.

Рассекс продолжил, сообщив, что обнаружил хижину (которую уже перестал считать своей) в отличном состоянии, починенной, в окна были вставлены настоящие стёкла, а само место расчищено от кустарника. В дворе стояли свежесооружённые солнечные часы – наверное, единственные в округе –