Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

может снять с моей совести бремя ответственности за жизнь двоих англичан, но теперь, когда я услышал до какого состояния пала мисс Бромли сугубо из верности моей сестре, мне как никогда важно найти этого малого и попытаться спасти её. Одной погубленной жизнью больше на моём счету, и я сойду с ума!

– Нет, дружище, – призвал Макэвой, – Бог свидетель, я уважаю твой настрой, но подумай сам! Ты объявил, что любой ценой спасёшь наших заложников от Чикамека, и пристыдил меня, принудив к той же бестолковой чести – неужели ты думаешь, что сей Буль пойдёт нам навстречу, если увидит, что ты намерен сманить его жену?! А если он нас отвергнет, то – клянусь! – тебе придётся ответить не за две, а за двести тысяч жизней – всё ополчение Америки не справится с индейцами и рабами, когда их поведут Дик Паркер и тот, второй!

– Я содрогаюсь от этой мысли, – сказала Мэри Мангаммори со своего места у очага. – Не забывайте, мистер Кук, что какая бы грязная игра не довела девушку до нынешнего положения, она остаётся там, где есть, по собственной воле. – Вдруг женщина раздражённо вздохнула и призвала воображаемый трибунал засвидетельствовать поэтову дурость. – Пресвятая Мария, господа, мир вот-вот взорвётся, а его заботят невзгоды одной-единственной замарахи!

Эбенезер улыбнулся.

– Кто объяснит, с какой стороны стекла правильнее смотреть? Однажды ночью, когда мы с Берлингеймом глядели на звезды в Сент-Джайлс-ин-Филдс, я заметил, что людские проблемы, как горы земные, суть ничто с точки зрения вечности и бескрайних небес, но Генри ответил: «Именно так, Эбен, однако здесь, где мы живём, они достаточно гороподобны, и ничего тут не скажешь!» Так или иначе, я собираюсь сделать для мисс Бромли всё, что смогу. У меня нет намерения преследовать Билли Буля за насилие – тщетное притязание в мэрилендском суде! – и он не воспротивится моей заботе, если я правильно понимаю то, что поведал о нём мистер Рассекс.

Было всё ещё рано, когда они простились с охотником и отправились на фургоне Мэри в Чёрч-Крик; хотя путешествие заняло пять часов, солнце едва прошло зенит, а компания уже прибыла в небольшое поселение.

– Постоялый двор вон там, – сказал Макэвой; он указал на аккуратное строение, видневшееся в отдалении.

– Да, туда-то мы, как ни верти, и пойдём, – заметила Мэри, – это заведение сэра Гарри. – Она объяснила, что тот впадает в опасный гнев, когда приезжие не предстают перед ним и не излагают своего дела. – Моё он и так знает, а вы лишь скажите, что я везу вас в Кембридж к губернатору.

– Да он зарвался, негодяй! – воскликнул Эбенезер. – Какое у него право всюду совать свой нос?!

– А, ну, во-первых, – ответила Мэри, – говорят, будто он может снести на спине пять хандредвейтов зерна и сломать человеку шею, словно соломинку. Во-вторых, он владеет постоялым двором, мельницей вон там у ручья и половиной местных плантаторов.

Мельница, продолжила она, как бо́льшая часть всего в Провинции, изначально была построена по приказу лорда Балтимора и финансировалась частично из губернаторской казны, а потому в правительстве сохранялся интерес к её работе. Гарри Рассекс об этом знал, но Сент-Мэри-сити находится так далеко от Чёрч-Крика, а у Совета столько хлопот и такое слабое правообеспечение, что он не замедлил всячески воспользоваться монополией. А именно, прибегнув к грабительским поборам за помол и постоянно присваивая по чашке зерна с каждого бушеля, он быстро сделался человеком со средствами; в дальнейшем построил гостиницу и начал предоставлять ссуды местным табачным плантаторам под залог угодий, так что вне зависимости от рынка ежегодно имел хороший барыш. Если цена на табак стояла высокая, ссуды возвращались с прибылью, тарифы на помол росли, а таверна полнилась торжествующими плантаторами; если рынок падал, он расширял свои землевладения за счёт заложенных, молол, как всегда, зерно для насущного хлеба соседей и продавал плантаторам ром утопить горести. Поэтому не приходится удивляться, что ныне сэр Гарри – богатейший человек в окру́ге и один из самых состоятельных в Провинции: сила его положения в Чёрч-Крике столь велика, что он умудрился взять в жёны одну-единственную благородную леди на многие мили, и горожанам оставалось лишь гадать, посредством каких соглашений он этого добился; все до единого были обязаны обращаться к нему по фальшивому титулу, пока тот их грабил на мельнице; отскакивать всякий раз, когда он размахивал саблей, которой щеголял даже у жерновов как атрибутом своего ранга, и вообще безропотно сносить его малодушие.

– Сэр Гарри не уважает ничего на свете, кроме дворянских грамот, – закончила она, – и никого в Провинции не боится, за исключением пары инспекторов из Сент-Мэри, которых, как кое-кто думает, отрядили проверять мельницы и переправы.

Остановившись перед гостиницей, компания узрела поверх вывески занятный геральдический знак, исполненный в ярких цветах: на лазоревом фоне меж чёрных арочных дуг со златыми завитками (или кружками с квадратными отверстиями для придания сходства с мельничными жерновами) – гербовая лилия гюльз[372], снизу доверху осаждаемая твёрдопанцирными крабами с натуральным вооружением. Осмотр знака прервался великим переполохом в том месте, которое он рекламировал: донёсся звон бьющейся посуды, взвизгнула женщина: «Оу! Оу!» – крикнул мужчина, а другой проорал: «Я проломлю тебе череп, Джон Ханкер! Вон оно как! Стой, будь я проклят, сейчас тебе врежу!» Из двери выскочил, спасаясь от смерти, молодой колонист, обеими руками схвативший свою обнажённую голову. За ним по пятам припустил косматый бугай – черноволосый, в рубахе нараспашку, с прищуренными глазами и покрытый пятнами; в правой руке он держал клинок, которым размахивал (не рапиру джентльмена, а тесак Генри Моргана, пригодный для разделки быков), левой же тащил обезумевшую молодую женщину – ту самую, как вскоре стало ясно, чей крик ознаменовал начало происходившего. Не обременяйся ею преследователь, юноша потерял бы не только парик; всклокоченный бугай – Эбенезер понял, что это и есть мельник Рассекс – даже при таком затруднении находился на волосок от того, чтобы добавить к списку своих грехов смертоубийство.

– Так вот! Беги, Ханкер! – проревел тот, прекращая погоню. – Ещё раз покажешься в Чёрч-Крике – смелю тебя свиньям на корм!

– Отец, это было просто в шутку! – крикнула девушка. – Не надо так больше! – Теперь, когда кризис миновал, она казалась скорее возмущённой, нежели встревоженной.

– Святые угодники! – пробормотал Макэвой, обращаясь к Эбенезеру. – Девка-то хороша!

Мельник набросился на неё:

– Знаю я твои шутки! Думаешь, я не видел, куда он положил свою пьяную лапу, а ты разулыбалась – мол, дальше давай? На суку в течке все кобели облизываются! Будь я проклят, если не подсушу тебя и твою блядовитую мамашу заодно! – Своим тесаком