Чума и Российская империя. Борьба с эпидемиями в XVIII - первой трети XIX века - Денис Вячеславович Сметанин

ограничены опубликованными законодательными актами, небольшим числом писем и материалов делопроизводства в виде наставлений, инструкций и различных штатов. По этой причине мы не будем рассматривать начало следующей волны эпидемии холеры в той же Астраханской и Уфимской губерниях, однако наши материалы позволяют проанализировать другой интересный «кейс» — севастопольскую «чуму» 1829–1830 гг.

Анализ этого события позволит сфокусировать наше внимание на нескольких важных вещах. Во-первых, «чумной» бунт 1830 г. происходит почти одновременно с «холерными бунтами» на территории Центральной России, что может наводить на мысль о другой «этиологии» болезни. Во-вторых, это событие также показывает и полностью подтверждает нашу гипотезу о «неэффективности» карантинного законодательства в условиях борьбы с новой болезнью, что порождает конфликт между разными органами власти. В-третьих, несогласованность действий между медиками и местной властью, отсутствие последовательности в купировании последствий болезни и ее пресечения привела к дальнейшему распространению холеры на территории соседних губерний — Таврической, Херсонской и др. Примечательно, что официально болезнь была классифицирована как чума. Таким образом, изучение «севастопольского случая» должно подтвердить гипотезу о «полной неэффективности» карантинного законодательства. Распространение холерной «чумы» стало одной из предпосылок принятия нового закона, в корне отличающегося от законодательных актов первой четверти XIX в.

«Устав» 1818 г. был основным документом, которым мог пользоваться М. С. Воронцов в 1828–1830 гг. для борьбы с эпидемиями в генерал-губернаторстве. Основным источником для описания карантинных мер по борьбе с чумой служат партикулярные письма губернатора Таврической губернии А. И. Казначеева за 1828–1831 гг.[232] и статьи военного врача Н. И. Закревского, опубликованные им в журнале «Морской сборник» за 1861 г.[233], что позволяет полноценно взглянуть на борьбу с эпидемией с двух сторон: бюрократа-управленца и практикующего врача.

В письме от 17 мая 1828 г. А. И. Казначеев, будучи градоначальником Феодосии, пишет о применении стандартных карантинных процедур по выпуску вице-адмирала Мессера и капитанов пришедших кораблей по распоряжению адмирала Грейга как севастопольского военного губернатора[234]. Кроме этого, он упоминает прошедший слух, что возможно закрытие на карантин Крыма и создание карантинных постов на Перекопе (это вполне соответствует «Уставу» 1818 г., позволяющему создавать карантинные заставы в любом месте)[235]. И слух вполне обоснованный, так как уже в письме от 17 мая 1828 г. Казначеев отчитывается перед М. С. Воронцовым: «...Не замедлили с исполнением Вашего предписания: карантинную черту определили, правила приготовили, назначили карантинные пункты и сделали все, что возможно. Остается Вам утвердить»[236]. Следовательно, Воронцов приводит Крым в состояние повышенной готовности, так как шедшая русско-турецкая война сопровождалась появлением болезней, а приходящие в порты суда легко могли занести заразу (что мы позднее проследим из записок Н. И. Закревского).

Сами же карантинные меры, согласно сообщению Казначеева, в Севастополе полностью соблюдаются, но некоторые чиновники требуют полного оцепления всего города и порта[237]. Предложение этой меры может свидетельствовать, что появление чумы и заболеваний в Севастополе неизбежно. Избежать болезни можно лишь при закрытии города. Сам Александр Иванович из карантинных мер только предлагает сохранить севастопольский карантин (то есть оцепить внешнюю сторону города) и дать свободный доступ за пределы карантина судам, которые не останавливались у турок[238]. 13 июня 1828 г. Казначеев сообщает о своем вступлении в должность таврического губернатора (официально кандидатура утверждена 17 апреля 1829 г.), что накладывает на него дополнительную ответственность по согласованию карантинных мероприятий с адмиралом А. С. Грейгом[239]. В этом сообщении новый губернатор также упоминает о небольшом конфликте между карантинным ведомством и генералом от кавалерии графом И. О. Виттом: карантинные меры стесняют их служебные действия[240]. Следовательно, в мае 1828 г. в городе был объявлен карантин, как об этом упоминает сам А. И. Казначеев. Однако важно отметить, что таврический губернатор упоминает о «слабости» этого карантина: солдаты на карауле спящие и раздетые, поэтому даже арестанты и каторжники легко проскальзывают под их носами[241].

Другие письма подчиненного М. С. Воронцова начинаются с лета 1829 г. — спустя полгода после введения внутреннего карантина в Севастополе в январе-феврале того года — и поэтому обратимся к письмам министра внутренних дел А. А. Закревского, который отвечал за координацию действий региональной власти и центральных учреждений, ответственных за проведение противоэпидемических мероприятий. Так, при получении первых известий о введении карантинных мер в Севастополе в мае 1828 г. Арсений Андреевич сообщает Воронцову: «Построения в карантине, к которым Вы приступили по обстоятельствам нынешней войны, полностью оправданы необходимостью действовать. Я нисколько не сетую, что Вы принялись за сии постройки без предварительного утверждения министерства»[242]. Кроме своего одобрения, министр говорит и об одобрении Николая I в письме от 26 июня 1828 г[243]. Он пишет: «Я очень рад, что Государь предоставил Вам выбор способов и средств к принятию карантинных мер к нашему флоту, ведь Вам лучше известны средства, которые Вы же и должны приводить в исполнение»[244]. 4 августа 1828 г. можно считать одним из официальных «подтверждений» начала чумы на юге Российской империи, так как из-за доносительства графа Витта, по словам Закревского, «мы упустили возможность к принятию карантинных мер вовремя»[245]. Следовательно, мы видим, что император и министерство внутренних дел как ответственное за борьбу с чумой ведомство одобряют действия генерал-губернатора М. С. Воронцова по предупреждению и борьбе с болезнями. Это позволяет проводить карантинные мероприятия в штатном режиме: очистка вещей высаженных моряков и принятие выдача свежего белья, 14-дневный карантин с обязательным окуриванием одежды[246], а сообщение города с внешней частью возможно из-за слабого оцепления.

Из последующих писем А. И. Казначеева за 1829 г. мы можем выявить меры, принимаемые властями для сохранения и усиления карантина. 8 августа 1829 г. он пишет Воронцову, что власти Севастополя не желают исполнять предписания генерал-губернатора (власть которого формально не распространялась на Севастополь), утвержденные волей императора, а также хотят снять внешний карантин[247]. Прямым доказательством неисполнения Грейгом предписаний Воронцова можно считать разрешение заходить в порт города судам[248]. Для недопущения распространения заразы Казначеев просит прибавить еще войск[249]. Однако в письме от 23 августа 1829 г. мы видим, что карантин усилился и появилась согласованность в действиях властей: так, Грейг сразу сообщает Карантинной конторе о судах, прибывших на рейд и контактировавших с «подозрительными» людьми и морскими судами[250]. Из этого сообщения мы также узнаем, что перед окончанием карантина окуривают и проветривают все вещи жителей — именно это Казначеев советует Воронцову перед открытием Одессы[251]. Сама же чума разразилась ближе к началу сентября 1829 г., так как именно в письме таврического губернатора за это число говорится о гибели 5 матросов от чумы[252]. После этого события сам Александр Иванович принимает энергичные меры по локализации заразы: переводить особо подозрительных лиц в отдаленную пещеру Карантина (пещеры города