Все тайны романа «Мастер и Маргарита» - Виктория Крапива

потом и сестру милосердия с мужским ртом и мертвыми глазами, которая сгребает со стола этикетки – все, что осталось от денег, которыми щедро расплатился буфетчик. В результате Кузьмину самому приходится обращаться за помощью к коллеге – специалисту по нервным болезням.

В 1920-е годы в Москве действительно жил и работал доктор медицины Василий Иванович Кузьмин (1851–1924), известный хирург, профессор Московского и Казанского университетов. Он много лет проработал в военных госпиталях и специализировался на огнестрельных ранениях. По состоянию здоровья рано ушел на пенсию и вел частную практику. Жил он в своем особняке на Садово-Кудринской улице, 29, где и принимал больных. Здание не сохранилось, но находилось оно действительно в нескольких минутах ходьбы от дома № 10 по Садовой улице (№ 302-бис в романе), из которого выскочил перепуганный буфетчик, сразу же бросившись искать специалиста «по болезни печени».

Нередко можно встретить информацию, что именно профессор Кузьмин лечил Булгакова в конце 1930-х годов от прогрессирующей почечной недостаточности. Однако у Кузьмина была другая специализация, да и умер он за четыре года до того, как были сделаны первые наброски романа.

В сентябре 1939 года Булгаков обратился за консультацией к другому весьма известному терапевту, доктору наук Мирону Семеновичу Вовси (1897–1960). Сферой его научных интересов как раз и была нефрология – болезни почек, а также легких и системы кровообращения. Посещение Вовси и сделанные им прогнозы оставили в душе писателя очень тяжелый осадок: профессор дал ему несколько дней жизни.

Как все это происходило, зафиксировала в дневнике Елена Сергеевна Булгакова: после резкого ухудшения состояния Булгаков обратился к «невропатологу М. Ю. Рапопорту и специалисту по почкам Вовси. Они полностью подтвердили диагноз: гипертонический нефросклероз». Предлагали Михаилу Афанасьевичу лечь в Кремлевскую больницу, но он отказался. Вовси на его отказ ответил: «Я не настаиваю, так как это вопрос трех дней». Булгаков «слышал это… Я уверена, что если б не эта фраза – болезнь пошла бы иначе… Это убило его. А он ведь прожил после этого не три дня, а шесть месяцев…»

Эта история легла в основу сцены посещения Соковым профессора Кузьмина, которая была написана через несколько месяцев после общения Булгакова с Вовси. А сам пророческий прогноз, который в романе писатель дал буфетчику (умершему в феврале, через девять месяцев после встречи с Воландом и его свитой), расходится с датой смерти Булгакова буквально на несколько недель.

Куролесов

Савва Потапович Куролесов – эпизодический персонаж, появляющийся в 15-й главе «Сон Никанора Ивановича». В отличие от всех остальных действующих лиц трагикомического театрального представления, устроенного властью для изъятия валюты и драгоценностей у населения, Савва Куролесов не плод воображения управдома Босого, а популярный драматический артист, которого Босой знал по его выступлениям на радио. На неискушенного театрала Босого сценическая декламация Куролесова, пафосно читающего пьесу А. С. Пушкина «Скупой рыцарь», произвела очень сильное и неоднозначное впечатление, особенно когда артист «стал обращаться к кому-то, кого на сцене не было, и за этого отсутствующего сам же себе и отвечал, причем называя себя то „государем“, то „бароном“, то „отцом“, то „сыном“, то на „вы“, а то на „ты“». Изобразив смерть, как положено по сюжету, Куролесов «поднялся, отряхнул пыль с фрачных брюк, поклонился, улыбнувшись фальшивой улыбкой, и удалился при жидких аплодисментах».

В рукописях Булгакова нет точных указаний на возможный прототип этого персонажа, поэтому все гипотезы исследователей основываются на догадках и косвенных «уликах». Основных версий две. Первая исходит из того, что в ранних редакциях его звали Илья Владимирович Акулинов, в чем при желании можно увидеть намек на Владимира Ильича Ленина: переставленные местами имя и отчество и Акулина вместо Ульяны в основе фамилии. Затем Булгаков переименовал его в Илью Потаповича Бурдасова и описывал как «пожилого, бритого, во фраке». В окончательном варианте он стал Куролесовым – якобы чтобы подчеркнуть тот факт, что В. И. Ленин во главе партии большевиков изрядно «накуролесил» в России.

Однако в последней версии романа Савва Потапович оказывается уже «рослым и мясистым бритым мужчиной во фраке и белом галстухе» (совсем не напоминая вождя революции), который, выйдя на сцену, «без всяких предисловий скроил мрачное лицо, сдвинул брови и заговорил ненатуральным голосом». Артистические навыки Куролесова не вызывают сомнений: это не просто революционный оратор (в духе Владимира Ильича), а эмоциональный чтец, говорящий разными голосами и в лицах разыгрывающий сюжет пьесы.

Эта деталь натолкнула исследователей на другую, более интересную версию: этот образ отсылает к пролетарскому поэту Владимиру Маяковскому, который так же патетически (но с гораздо большим успехом у публики, чем Курослесов) читал свою поэму «Владимир Ильич Ленин» осенью 1924 года. Нетрудно представить Маяковского на сцене во фраке – во времена нэпа он любил щегольские костюмы, сохранились фотографии, запечатлевшие его не только во фраке и галстуке, но и в цилиндре, с тростью в руках. В своей поэме, написанной после смерти Ленина, обращаясь к нему, Маяковский говорит от первого лица то в единственном числе, то во множественном, называет его «революции и сыном и отцом» – в точности как Савва Куролесов «называл себя то „отцом“, то „сыном“, то на „вы“, то на „ты“». Еще одну красноречивую подсказку можно найти в предсмертной записке В. В. Маяковского: «Понимаю, что я много и хорошо накуролесил, понимаю, что мои куролесы всем порядком надоели; ухожу из жизни сам – это моя последняя выходка».

Гибель Маяковского ошеломила всех. Смертельный выстрел прозвучал в понедельник 14 апреля 1930 года – на следующий день после еврейского праздника Песах, который всегда приходится на полнолуние. Маяковскому было 37 лет – по всем параметрам, это возраст расцвета. В финале романа о судьбе Куролесова читатель узнаёт, что «талантливого артиста <…> в самый расцвет его карьеры хватил удар». И случилось это как раз при полной луне – Булгаков такими деталями никогда не разбрасывался: прочитав в газете известие о его смерти, Никанор Иванович в тот же день «в компании только с полной луной, освещающей Садовую, напился до ужаса».

В СССР сталинской поры народные кумиры назначались сверху. И когда после самоубийства Маяковского никаких сигналов не поступало, память о нем мало-помалу начала угасать. Ситуация изменилась только благодаря Лилии Брик, написавшей в 1935 году тщательно продуманное письмо И. В. Сталину, в котором она просила «реализовать огромное революционное наследство Маяковского». Других революционных поэтов равного таланта советская власть не вырастила, и Сталин вынес резолюцию: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям – преступление».

На смену «жидким аплодисментам»,