Ники Лауда. Биография - Морис Хэмилтон

Я даже не знал, сейчас день или ночь. Помню, наступил момент, когда я почувствовал, что скоро умру. Просто охватывает страшная слабость и… нет, не боль, а такое ощущение, будто все дается слишком тяжело, а потому не лучше ли перестать бороться и поскорее уснуть? Я очень испугался. Как будто падаешь в глубокую черную нору и выпускаешь из рук все, что держало тебя на земле.

Но когда появился страх, я сказал себе: «Какого черта! Уйти вот так просто — это неправильно! Сделай же что-нибудь!» Но что ты можешь? Лежишь на кровати и даже пошевелиться не в состоянии. Тогда я стал прислушиваться к тому, что говорят доктора, и пытался сосредоточиться. Я только слышать и мог — ведь я ничего не видел. Все слушал и слушал, пытаясь понять значение их слов.

Помню, медсестра спросила, не позвать ли священника. Говорить я не мог. И подумал, почему бы и нет, хуже не станет. Я не слышал никаких посторонних звуков и не представлял, что происходит. Решил, что он придет позже, часа через два, а может, на другой день, не знаю. Вдруг меня тронули за плечо. Сначала я подумал, что это медсестра. А потом понял: «Черт возьми! Наверное, это священник».

Он не произнес ни слова, просто провел прощальные ритуалы и ушел. Думаю, ничего хуже и представить себе нельзя. Ведь он мог войти и сказать: «Ну что, сын мой. Да, попал ты в переделку, но не волнуйся, с божьей помощью все наладится». Мог же он найти хоть какие-нибудь слова?! Но нет. Он просто сделал свое дело и ушел. Помню, сердце у меня заколотилось: такое я почувствовал отчаяние. Кругом черте что творится, а я даже сделать ничего не могу.

Потом мне стало чуть легче, и я подумал: единственное, что в моих силах — это попытаться помочь докторам, чтобы лечение подействовало скорее. Чем больше я буду им помогать, тем лучше, потому что все в их руках. В общем, это я и сделал.

Например, они могли подключать мне насос всего на полтора часа за сеанс. Когда я чувствовал, что легкие заполняются, то звал врача и просил включить аппарат, хотя боль была дикая. Они сказали, что это первый случай в их практике, когда пациент сам просит включить насос. Но я понимал, что выживу, только если буду исполнять все их указания.

Марлен была просто чудо. Разумеется, все это для нее стало шоком, но, когда она приходила ко мне в палату, я ни разу не почувствовал, чего ей это стоило. Марлен брала меня за руку и говорила, что скоро я поправлюсь. Наверное, ее ужасал вид моего лица, но она убеждала меня, что я сильный, и это очень мне помогало. А ведь многие женщины в такой ситуации плачут и впадают в истерику. Я понял, что раньше не осознавал, какой сильный у Марлен характер.

В Бога лично я не верю, но верю, что жизнь не заканчивается после смерти. И живу в соответствии со своими убеждениями. После аварии желание жить вернулось ко мне благодаря моей вере и моей жене.

Через три дня легким стало лучше. Показатель кислорода в крови был по-прежнему плохим, всего лишь 6,8. Никто не знал, придет ли в себя мой организм и начнет ли он запускать в кровь достаточный объем кислорода. Если нет, то мне пришлось бы постоянно делать переливание крови, и врачи понимали: в таком случае я проживу год или два. Мне вливали кровь и следили за реакцией организма. Через четыре дня состояние чуть улучшилось, и мне снова поменяли кровь. Скоро организм заработал и показатель кислорода в крови пришел в норму.

В четверг из меня вынули трубки и я смог говорить. Зашла медсестра и спросила: «Хотите взглянуть в зеркало?» Я сказал: «А почему бы и нет?» Мне приоткрыли веки: я весь опух, и вместо глаз у меня было две щелки. Я походил на огромного борова, настолько все отекло. Сестра сказала: «Вот что бывает от температуры 800 градусов Цельсия». А я подумал… «Ну и видок у тебя, приятель!» Ну а что тут еще скажешь? Начнешь думать — только расстроишься: выглядел-то я и правда ужасно. Врачи говорили, что все придет в норму. А шею разнесло из-за скопившейся жидкости. Через пару дней она стала потоньше, и постепенно отек спал совсем.

Как только стало ясно, что жизнь Лауды вне опасности, за работу принялись пластические хирурги. Самая сложная операция заключалась в пересадке кожи с верхней части правого бедра на лоб.

Поначалу я выглядел просто ужасно. Я не питал иллюзий и понимал, какой из меня сейчас красавец, если на лице кожа с ляжки. В первый день после операции, когда ко лбу прилила кровь, он стал синим. Я взглянул в зеркало и сказал себе: «Ладно, ничего страшного. Какой уж есть. Что теперь — всю жизнь переживать?» Поэтому я запретил себе думать о том, как выгляжу.

Так вот, сам я со своим внешним видом смирился и стал наблюдать за реакцией других людей. Просто заходил куда-нибудь и изучал лица. Кто-то смотрел на меня и отводил взгляд. А кто-то общался как ни в чем не бывало. Хороший индикатор. Сразу видно, для кого важна только внешность. Если человек выглядит уродливо, то некоторые с ним и разговаривать не станут. Считаю, что это скверно: ведь главное — не снаружи, а внутри.

После пересадки кожи дела вроде бы пошли на лад. Но я уже начал сходить с ума от безделья: силы постепенно возвращались, и лежать в кровати стало невмоготу. Вот и заявил, мол, отпустите меня домой, там я сразу пойду на поправку. Дом для меня — это важно, там и воздух другой. Так что отпустите. Один умный доктор меня и выписал. В больнице я спал всего один-два часа, а дома сразу стал спать по шесть.

Дома действительно стало легче, если не брать в расчет ажиотаж публики. Из больницы меня вывезли тайно, и я полетел в Зальцбург. Всего несколько человек знали, что я снова дома. Но потом кто-то проболтался. Один раз нам пришлось даже вызвать полицию, потому что дело доходило до идиотизма. Люди в буквальном смысле просто хотели на меня посмотреть. А газеты мечтали заполучить фото. Еще в больнице один раз в палату зашел какой-то парень и начал меня снимать — щелк, щелк, щелк, —