Ники Лауда. Биография - Морис Хэмилтон

Дневную практику решили задержать, и я начал переживать, что вообще не увижу никаких машин, ведь дождь все лил и лил. Но потом показались болиды, и, как это всегда бывает в Монце, когда выезжают соперники Ferrari, например Джеймс Хант, зрители свистят. А когда появляется машина Ferrari, раздаются восторженные крики.

Первым выехал Ройтеман, а потом все бурно приветствовали Регаццони. И вот, наконец, Лауда — словно Иисус Христос явился! Это надо было видеть! Все встали. Никто не кричал — люди молча стояли и хлопали в ладоши. В знак уважения. Я был поражен. Будто бы каждый в тот день чувствовал, что это исторический момент. Парень чудом выжил, а через 42 дня сидел в кокпите гоночной машины. Никогда этого не забуду.

Джону Уотсону, как и многим другим коллегам Лауды, не терпелось понять, как у австрийца получилось вернуться в автоспорт после такой аварии. Разумеется, они волновались о его здоровье, но все же не могли не задаваться вопросом, каким образом гонщик может справиться с подобной ситуацией. Уотсон рассказывал:

Я увидел в паддоке Ники. Для гонщика и любого другого спортсмена вот так взять и вернуться в спорт — пример невероятной отваги. Если честно, выглядел он ужасно, и ты невольно задавался вопросом, что же тогда творилось у него в душе. Говорили, этому предшествовала одна история. Когда Ники под руководством Вилли Дунгла работал над своим возвращением, Вилли придумал среди всего прочего специальный тест, чтобы понять, как Ники среагирует, если случится авария. Он отвернулся, скомкал газету, поджег ее и бросил в Ники. Хотел увидеть, как гонщик воспримет подобную ситуацию: будет действовать спокойно или потеряет самообладание. Очевидно, Ники действовал спокойно, и в тот момент Вилли понял, что с психикой у его друга все в полном порядке. А над физической формой — да, перед Монцой пришлось основательно потрудиться.

Но психика — штука непредсказуемая и после серьезной аварии может подкинуть неприятные сюрпризы. Начинаешь думать: а как я себя поведу, когда сяду в машину? Вдруг оцепенею от страха? Когда залезаешь в кокпит, все чувства и ощущения возвращаются почти сразу же. Могу сказать лишь, что нужна редкая отвага, чтобы сделать то, что сделал Ники.

Сесть в машину — это одно, а показать достойный результат или пытаться его показать, — совсем другое. В конце первого дня Лауда был 19-м — худшим среди трех машин команды Ferrari. Ники вспоминал:

В пятницу я не мог вести машину. После нескольких кругов вылез из кокпита — я испугался. Казалось, что все повторится снова. Я поехал в Монцу, потому что знал: чем раньше вернешься, тем лучше. Но страх никуда не делся. Ты говоришь себе, что можешь войти в поворот, не снижая скорости, все будет хорошо. В голове ты это прокручиваешь, но вот он поворот — и нога сама поднимается [с педали газа]. Это внутренний тормоз, над которым ты не властен. Он запрятан у тебя глубоко внутри. Я понял: пройдет время, прежде чем я снова смогу довериться машине. Отправился в отель и покопался в своей голове. А потом сказал себе: либо ты участвуешь в гонках достойно, либо заканчиваешь карьеру.

В тот момент Мауро Форгьери, технический директор, почувствовал, что его опасения подтверждаются:

Когда Ники попал в аварию и мы узнали, насколько серьезно он пострадал, я не думал, что ему конец. Нет. Для меня Лауда — это человек, любящий эту жизнь, а для него жизнь — это гонки. Это не мог быть его конец, потому что для Ники конца не существует. Для него возвращение — это еще одно начало. Однако я предлагал не ездить в Монцу, потому что, с моей точки зрения, он еще не был готов. Кровь на бинтах — это ерунда. Я видел проблему в том, что он не был так хорошо готов к гонке, как он к этому привык. Я подумал, что он теперь по-другому относится к проблемам, не так, как раньше. И его донимала пресса. Ники было трудно, да и нам тоже.

Ники и Марлен понимали, что привычное внимание СМИ удесятерится, и решили остановиться в маленьком неприметном отеле подальше от трассы. И предосторожность сработала, но не до конца.

Ян Вулдридж был выдающимся спортивным журналистом. Он освещал крупнейшие соревнования — Олимпийские игры, кубки мира по футболу и основные турниры по гольфу и боксу, — описывая их в свойственном ему элегантном и увлекательном стиле в газете Daily Mail. С точки зрения спортивного редактора Тома Кларка, столь знаменательное событие, как возвращение Лауды, было достойно пера Вулдриджа.

Несомненно, Ян мог похвастаться огромным опытом описания мест действия и самих событий и с редким красноречием передавал атмосферу соревнований, но ему предстояло заполнить целый разворот статьей о Монце и Ники, а значит, пришлось проникнуть в неведомый доселе мир паддока «Формулы-1». Он сразу понял, что даже если ему удастся подойти к Лауде достаточно близко, о полноценном интервью можно не мечтать. И тут в нем взыграл профессиональный азарт. С помощью одного из многочисленных местных знакомых Вулдриджу — единственному из всех журналистов — удалось разузнать адрес отеля, где остановился Лауда. Спустя много лет Вулдридж вспоминал этот эпизод:

Меньше всего в тот момент жизни [Лауде] хотелось, чтобы его доставала пресса. Неудивительно, что он, его жена и несколько сопровождающих остановились в скромном отельчике в итальянской глубинке. Мне просто повезло. Десяток звонков тактичной миланской телефонистки на коммутаторе, которую также увлекла интрига, пара намеков — и вот мы уже в 30 километрах от города.

Я сразу заметил Лауду сквозь стеклянные двери гостиничного ресторанчика. Ел он с явным трудом, очень медленно. Единственным оправданием моему столь наглому поведению было то, что я действовал не из простого любопытства, а вместе со всем миром испытывал безграничное восхищение этим спортсменом. Однако его вот так запросто в дверях не остановишь: это вам не интервью с известным казановой или обидчивым профсоюзным деятелем. Ники внушал уважение. Пришлось сесть и ждать, пока он выйдет.

«Мистер Лауда, — сказал я, — меня прислали из Лондона поговорить с вами». Ники просто рассвирепел. Он имел право пройти мимо, выругаться, приказать вышвырнуть меня вон. Однако лишь сверкнул глазами без ресниц и произнес: «У вас ровно две минуты».

На самом деле поговорить с ним меня никто не посылал. Меня послали на него взглянуть.