Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

А потом Аркадий собирал чемодан, и вот тут проводы кончились и началось священнодействие. Фибровый чемодан, ровесник хозяина, был выстелен изнутри мхом. В мох легли, каждый в своё гнездо: саженцы гибридной облепихи, рассада «Пеньковского-седьмого» в торфяных стаканчиках, черенки морозостойкого абрикоса — гордость и боль восьми лет жизни. По углам встали баночки с эталонным грунтом с четырёх делянок, подписанные его почерком. Сверху, в тряпице, — те самые клубни.

Рубахи, бельё и бритва поехали в авоську, к яйцам и колбасе. Человеку много не надо. Науке — надо всё.

Утром вся деревня вышла к правлению. Грузовик уже фырчал, Толик доигрывал марш, бабы махали платками. Аркадий забрался в кузов, устроил чемодан на коленях и оглянулся на Пеньки — на кривую улицу, на теплицу за своим домом, на скальник за оврагом, где три сезона наперекор всему пёрла из камней его картошка.

— Тимофеич! — крикнул вслед председатель, труся за грузовиком. — Про трактор не забудь!

— Не забуду!.. — крикнул Аркадий, и Пеньки скрылись за поворотом.

* * *

Военный аэродром Аркадий представлял себе смутно — забор, будка, поле. Забор и правда был, и будка была. А за ними, на бетоне взлётной полосы, стояло такое, что Аркадий забыл слезть с грузовика.

Самолёт был чёрный. Не покрашенный чёрным, а какой-то по сути своей чёрный, как отвал сырой земли, — свет фонарей не отражался от него, а пропадал. Размером он был с хорошее зернохранилище, формой — как хищная птица, сложившая крылья перед броском. Под брюхом его суетились заправщики, казавшиеся рядом с этой тушей муравьями при жуке, и опущенный трап светился изнутри мягким зелёным.

— Твою ж дивизию, — с чувством сказал шофёр. — Тимофеич, это чего, за тобой⁈

— Не знаю, — честно ответил Аркадий.

Оказалось — за ним.

У трапа стояли двое в настоящей, боевой броне, как из новостей про Халифат. Аркадий подходил к ним, чувствуя себя нелепо до звона в ушах. Вельветовый пиджак с зашитым оберегом, фибровый чемодан, авоська, из которой на полметра торчала Лукерьина колбаса. Он приготовился объясняться, извиняться и показывать гербовую бумагу.

Штурмовик поднял забрало, глянул в планшет и произнёс:

— Пеньков Аркадий Тимофеевич? Ждём вас. Проходите, господин учёный.

Господин учёный. Аркадий оглянулся — нет ли за спиной другого Пенькова. Другого не было.

— А… это… — Он приподнял авоську. — С продуктами можно? Тут у меня…

— С чем угодно, господин учёный. Борт ваш.

— В смысле — мой?

— Спецрейс по науке. — Штурмовик сверился с планшетом. — Вы и ещё одиннадцать человек с восточного региона. Багаж особого обращения имеется?

Аркадий подумал и выставил вперёд чемодан:

— Вот. Тут рассада и семенной материал. Ему бы не на холоде и не кантовать.

Штурмовик кивнул так, будто ему ежедневно докладывали про рассаду, и что-то отметил.

— Пронесёте в салон, закрепим отдельно. Температурный режим на борту стабильный. — Он посторонился. — Прошу.

Аркадий поднялся по трапу и на верхней площадке не удержался, оглянулся ещё раз. Ночь, прожекторы, чёрное поле. Где-то там, за тысячу вёрст, спали Малые Пеньки. А тут стоял он, Тимофеич-чудик, с колбасой и облепихой, и его ждал военный корабль, у которого внутри было теплее и чище, чем в районной администрации.

Всю жизнь ему объясняли, что его картошка никому не нужна.

Врали, выходит.

Аркадий перехватил чемодан поудобнее и шагнул в зелёный свет.

Салон внутри был не военный — мягкие кресла рядами, свет тёплый, тихо гудело что-то в стенах. По креслам уже сидели пассажиры, человек десять, и Аркадий с одного взгляда признал своих из той же породы. Штопаные пиджаки, папки на коленях, ящики и тубусы, которые никто не сдал в багаж, потому что в багаж такое не сдают. У окна дремал старик с гербарием на коленях. Две женщины через проход спорили над таблицей, тыча в неё карандашами с двух сторон.

Аркадий выбрал место посвободнее, сел и с наслаждением водрузил чемодан на соседнее кресло. Пристроил, выровнял, проверил замки. Рассада ехала первым классом — как и положено.

Самолёт качнулся, пошёл на рулёжку. И тут над Аркадием кое-кто навис.

Нависший был сух, стар и желчен с виду. На нём был галстук-бабочка, пенсне на шнурке, а в руках — плоский ящик с надписью «НЕ КАНТОВАТЬ. ВЫЧИСЛИТЕЛЬНЫЕ МАТРИЦЫ».

— Любезный. — Старик указал подбородком на чемодан. — Уберите ваш ящик с грязью. Мне необходимо разместить сверхточные приборы, а свободных мест, как видите, нет.

Аркадий поднял на него глаза.

— Это не грязь, — сказал он пока ещё мирно. — Это эталонный грунт и семенной материал. Уникальный.

— Уникальный, говорите? — Старик оглядел фибровый чемодан, верёвочную ручку, авоську с колбасой в ногах — и по лицу его прошла вся история имперской интеллигенции сверху вниз. — Любезный, я понимаю, в провинции сейчас модно возить с собой огород, но этот борт следует на Симпозиум. Новый Владыка собирает лучшие умы Империи, чтобы пересчитывать топологическую матрицу страны, если вам это о чём-то говорит. Ма-те-ма-ти-ков, физиков. А вы, простите, заняли пассажирское место навозом.

— Чем?..

— Навозом, — отчётливо повторил старик. — Математика — царица наук, любезный. А вы — крестьянин с дипломом, и диплом, подозреваю, заочный.

Дальнейшее Аркадий помнил вспышками.

Помнил, как встал и обнаружил, что держит в руке колбасу, выхваченную из авоськи, как маршальский жезл. Помнил собственный голос, гремевший на весь салон:

— Царица⁈ ЦАРИЦА⁈ А жрать твоя царица что будет, когда зима придёт⁈ Логарифмы⁈ Интегралы свои жрать будешь, счетовод недоделанный⁈ Да мой клубень при минус двенадцати растёт, а ты при минус двенадцати без валенок сдохнешь вместе со своей матрицей!

— Невежда! — Пенсне слетело со шнурка. — Пифагор пахал, по-вашему⁈ Без матрицы ваша картошка — груда крахмала! Логистику урожая кто вам посчитает, дух святой⁈

— Я тебе посчитаю! Я тебе сейчас всё посчитаю!

И Аркадий, для которого оскорбление картошки было горше оскорбления матери, с оттяжкой перетянул математика колбасой по плечу.

Краковская выдержала. Математик — нет: он охнул, выхватил из тубуса скрученные в тугую трубу чертежи и с неожиданной для его лет резвостью хлестнул Аркадия по уху.

— Наших бьют! — восторженно ахнули через проход.

Салон снялся с мест в четыре секунды.

Потом никто не мог восстановить, как поделились фронты, но поделились они мгновенно и идейно точно. Теоретики к теоретикам, прикладники к прикладникам. Сухонький физик-ядерщик прыгнул на