Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

спину Аркадию с криком «За фундаментальную науку!». Химичка с таблицей огрела физика этой же таблицей по темени с ответным «За внедрение в производство!». Дед с гербарием, не вставая, метко метал в теоретиков собственные калоши. Кто-то кричал «Позор эмпирикам!», кто-то — «Дармоеды бюджетные!», старые счёты сводились по всему салону разом, копившиеся десятилетиями по кафедрам, учсоветам и очередям за финансированием.

Аркадий бился в первых рядах, счастливый, как в молодости на сельских танцах. Колбаса свистела, а математик, потерявший бабочку, но не боевой дух, орудовал чертежами, как двуручным мечом, и, надо отдать должное, держал дистанцию грамотно — чувствовалась геометрия.

В хвосте салона двое штурмовиков наблюдали за сражением, не шевелясь.

— Ставлю паёк на ботаника с колбасой, — сказал один.

— Принято, — сказал второй. — Мой — очкарик с трубой. У него рычаг длиннее.

Разняла всех не охрана, а сам самолёт. Пол мягко накренился, по салону прошёл певучий сигнал снижения, и дерущиеся, повинуясь древнему пассажирскому инстинкту, расцепились и расползлись по креслам пристёгиваться.

Аркадий рухнул на своё место рядом с чемоданом — уцелевшим, слава богу, в стороне от битвы. Дышал он тяжело, но счастливо, ухо горело, ворот был оторван с мясом, костяшки саднили. Лет двадцать ему не было так хорошо.

В кресло напротив опустился математик. Выглядел он не лучше: бабочка исчезла безвозвратно, одна подтяжка болталась, под глазом наливался синяк академических пропорций. Он дышал так же тяжело и, кажется, так же счастливо. Некоторое время оба молчали, приходя в себя, — два немолодых человека, только что сбросившие напряжение всей жизни самым честным из способов.

Математик достал пенсне. Одно стекло треснуло. Он посмотрел сквозь трещину на Аркадия и произнёс совершенно другим голосом — усталым и мирным:

— У вас отличный хук слева, коллега.

— Колбасой сподручнее, — скромно сказал Аркадий.

— Допускаю. — Математик водрузил пенсне на нос. — И допускаю также, что в ваших клубнях присутствует… эмпирическая польза. Минус двенадцать по почве — это вы серьёзно говорили или в в полемическом задоре?

— Протоколы показать?

— После посадки непременно. — Старик помолчал и добавил с усилием, как сдвигают шкаф: — Видите ли, я много лет считаю модели продовольственной логистики, так, чисто в стол. Никому это не было нужно. Возможно… возможно, я погорячился насчёт навоза. Если ваш клубень действительно даёт такую кривую, к нему нужна моя матрица распределения. Иначе половина урожая сгниёт на станциях, я вам это докажу за десять минут.

— А я вам за пять докажу, что без моего клубня вашей матрице нечего будет распределять, — сказал Аркадий и полез в авоську.

Боевая колбаса пострадала в сражении умеренно. Аркадий переломил её о колено, честно сравнил половины и протянул математику ту, что больше. Подумал, и добавил варёное яйцо от бабки Нюры.

— Пеньков, — представился он. — Аркадий Тимофеевич. По картошке.

— Штерн. Лев Маркович. По топологии. — Математик принял колбасу с достоинством принимающего верительные грамоты. — Благодарю. Признаться, не ел с утра от волнения.

По салону тем временем шло всеобщее замирение — тем же стихийным порядком, что и битва. Химичка возвращала физику очки, дед собирал калоши, недавние враги делились бутербродами и адресами лабораторий. Драка вышибла из людей не зубы, а одиночество, и теперь по рядам стоял гвалт, какой бывает на первом курсе в сентябре: все разом рассказывали всем про своё.

— Подлетаем! Господа, подлетаем!

Салон прилип к иллюминаторам.

Внизу разворачивалась Столица — и была она не серой, какой её показывали в новостях все эти страшные месяцы. Город цвёл и даже отсюда, с высоты, было видно зелёное сияние над кварталами, нити садов вдоль проспектов, тёплую россыпь огней до горизонта. Город, который хоронили, стоял внизу живой и звал к себе.

Аркадий смотрел вниз поверх своего чемодана и чувствовал, как в груди разгорается знакомое тепло, что гнало его на скальник за оврагом три сезона подряд, наперекор минусу, супеси и «займитесь своим огородом».

Всю жизнь они летели порознь и в стол. Гербарии в стол, матрицы в стол, клубни — в овраг. А теперь за ними прислали военный борт, и внизу лежала страна, которой впервые за их жизни понадобились мозги.

— Лев Маркович, — сказал Аркадий, не отрываясь от иллюминатора. — А ведь мы её накормим.

— Кого, коллега?

— Да всю. — Аркадий обвёл рукой горизонт до края. — Вот всю страну и накормим!

Штерн проследил за его рукой, поправил треснувшее пенсне и ответил серьёзно, без тени давешней желчи:

— Посчитаем — накормим.

Самолёт коснулся полосы.

Глава 9

Зал Мирового Департамента Безопасности строили так, чтобы входящий чувствовал себя маленьким.

Ричард Стоун знал это доподлинно — он сам утверждал проект. Сорок метров до потолка, белый мрамор, холодный свет без теней, амфитеатр на двести делегаций, поднимающийся от центральной трибуны, как воронка. Архитектор предлагал тепла и уюта, а Стоун это вычеркнул. Сюда приезжали не отдыхать, а слушать.

Сегодня зал был полон, как не был полон со дня основания. Двести делегаций, три тысячи журналистов в верхних галереях, прямая трансляция на весь мир. Над трибуной висела голографическая карта планеты высотой с пятиэтажный дом, и на карте, в южном полушарии, наливалась чужим цветом клякса — территория бывшего Халифата, перекрашенная в тона Империи.

Стоун стоял за трибуной и давал залу насмотреться на кляксу.

Он не торопился. Много лет выступлений научили его главному: пауза работает лучше слов. Пусть смотрят. Пусть каждый посол, каждый премьер за экраном примерит эту кляксу на собственную страну. Страх — единственная валюта, которая не девальвируется, и сейчас зал печатал её сам, без его участия.

Он обвёл взглядом амфитеатр. Стадо было в сборе. В первых секторах — доноры, союзники, свои. Эти будут голосовать как надо, вопрос закрыт неделю назад по закрытым каналам. Выше — болото: полторы сотни государств, чья внешняя политика умещалась в один вопрос «что скажет Альянс». Ещё выше, особняком, — сектор Паназии. Генерал Цзян прислал целую делегацию, и делегация сидела с каменными лицами людей, у которых что-то украли, но заявить в полицию нельзя, потому что украденное было краденым. Стоун позволил себе внутреннюю усмешку. Гнев Паназии он сегодня использует.

Пора.

— Дамы и господа. — Голос его, поставленный, сухой, разошёлся по залу без усилия. — Двадцать шесть дней назад суверенное государство, член этой организации, перестало существовать. Причем это случилось без переговоров и без объявления войны. Оно перестало существовать