Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

Поместье продай, конюшню продай — мне плевать! К утру у Оленьки должна быть кафедра! Слышишь⁈ Тугарины уже ищут — если её Изольда станет профессором раньше моей дочери, я тебя… Какая разница какой науки! Любой! Да хоть генетики!..

Сенатор что-то мычал про то, что кафедры так не покупаются. Жена парировала железно:

— Всё покупается! Не покупается — значит, плохо ищешь университет!

Лилит взяла с проплывающего подноса свежий бокал и обвела глазами дело рук своих — и Котиковых, конечно, в основном Котиковых, она лишь расставила пару финальных мазков.

Полночь. Банкет в честь нового мира. Дипломатический корпус трёх держав скупает билеты на выставку удобрений. Столичная знать штурмом берёт высшее образование. Княжна Тугарина где-то в ночи учит слово «сопромат».

А человек, вокруг которого крутился весь этот обезумевший карнавал, стоял у окна и думал о пшенице.

Лилит пригубила вино и решила, что за такую работу не грех себя и побаловать. Завтра, сразу после Симпозиума она заглянет к Владыке с отчётом Совета Кланов — длинным, скучным, минут на сорок.

Наедине сорок минут — это целая вечность, если правильно расставить акценты.

Глава 8

Грузовик тряхнуло на колдобине так, что Аркадий Тимофеевич взлетел над лавкой и обеими руками прижал к груди фибровый чемодан. Чемодан был важнее рёбер. Рёбра срастутся.

До аэродрома оставалось часа два тряски, и Аркадий, пристроив чемодан на коленях, в сотый раз вернулся мыслями к тому дню, с которого всё завертелось.

Пару дней назад в райцентр прилетели люди в чёрном. Слух дошёл до Малых Пеньков к обеду: собирают учёных, записывают идеи, отбирают для самой Столицы. К вечеру Аркадий уже стоял на остановке с графиками под мышкой, в рабочем халате — переодеться не сообразил, боялся не успеть.

В район он приехал последним автобусом, ночевал у свояка, а с утра занял очередь в дом культуры, где заседала комиссия. Очередь была странная. Стоял учитель физики из второй школы с папкой «Вечный двигатель (исправленный)». Стояла бабка Нюра с проектом разведения раков в силосной яме. Стоял районный изобретатель Клюев, который двадцать лет подряд изобретал один и тот же самогонный аппарат, но каждый год — новый.

Комиссия сидела за столом под лозунгом «Навстречу урожаю» и была черна и сурова, как три ворона на жердине. Перед ней на столе стоял прибор — коробочка с линзой, над которой висела крохотная девица с крылышками и в очках. Девица зевала.

Когда подошла очередь Аркадия, он не стал тратить время на предисловия. Он высыпал на стол перед комиссией содержимое мешка.

Клубни легли горой — корявые, сизые, в родной пеньковской земле. Крайний человек в чёрном отодвинулся.

— Сорт «Пеньковский-семь»! — объявил Аркадий и хлопнул на стол графики. — Морозоустойчивость! Вегетация сорок дней! Растёт на супеси, на суглинке, на камнях растёт — вот протокол, я на скальнике за оврагом делянку держал три сезона! Урожайность — вот кривая, вот, глядите, где районированный сорт, а где мой! Видали⁈ В четыре раза! В четыре, я не оговорился!

Комиссия глядела на кривую с лицами людей, которым показывают документ на языке вымершего народа. Человек в середине осторожно спросил:

— Гражданин, а вы, собственно, по какому профилю…

— По картошке! — рявкнул Аркадий, оскорбившись до глубины души. — Я вам тут что показываю⁈ Тут же революция лежит, на столе, в земле ещё! Да с этим клубнем весь Север кормить можно, все зоны рискованного земледелия! Вот расчёт по калориям на гектар, вот сравнение с рожью…

Он размахивал графиками и наступал, комиссия отодвигалась, и неизвестно, чем бы кончилось, но тут крохотная девица над прибором перестала зевать.

Она подлетела к клубням, обнюхала их — или что она там делала, — потом нырнула в графики, прошила взглядом все листы разом и вернулась к своей коробочке. Коробочка мигнула зелёным.

— Потенциал идеи — девяносто восемь процентов, — сообщила девица возбужденным голоском, от прежней скуки не осталось и следа, и покосилась на Аркадия с проснувшимся интересом. — Уровень объекта — Высокий. Оформляйте.

Комиссия переменилась в лице. Человек в середине встал, лично бережно собрал клубни обратно в мешок и вручил Аркадию гербовую бумагу.

В бумаге значилось: «Аркадию Тимофеевичу Пенькову явиться в Столицу на Всеимперский Симпозиум. Транспорт предоставляется».

Аркадий перечитал её тогда четыре раза. Потом ещё раз, на крыльце. Потом свояку вслух, дважды.

И только в автобусе до дома, глядя на гербовую печать, он вдруг понял, что раньше ему всю жизнь давали посыл в лучшем случае «занимайтесь своим огородом, Пеньков и не мешайте работать».

В итоге, провожали Аркадия всей деревней.

Столы вытащили прямо на улицу, составили в один длинный ряд от правления до колодца и накрыли, как на свадьбу: пироги, грузди, сало, самогон в запотевших четвертях. Баянист Толик рвал меха с самого полудня и к вечеру играл уже что-то среднее между маршем и «Ой, мороз», но никто не придирался.

Аркадий сидел во главе стола красный, как его же экспериментальная свёкла, и не знал, куда девать руки. Всю жизнь он был для Пеньков «Тимофеич-чудик» — тот, что ночует в теплице, разговаривает с ботвой и на все праздники дарит семенной материал. А теперь за него поднимали третий тост, и председатель колхоза, утирая глаза, говорил речь:

— Мужики… и бабы. Наш человек отправляется в Столицу. За ним самолёт прислали! Военный! Когда за кем из Пеньков самолёт присылали, я вас спрашиваю? За дедом Матвеем в тридцать восьмом разве что, так то ж не считается… — Председатель сбился, махнул рукой и закончил от сердца: — Аркаша! Ты там этому Владыке скажи: Пеньки — за него горой! Всей деревней! Только пусть трактор выделит, наш совсем помер, я на него уже акт списания боюсь составлять — развалится от сквозняка!

— Скажу, — пообещал Аркадий.

— И про мост скажи!

— И про мост.

— И про фельдшера!

— Всё скажу!

Бабки взяли его в оборот ближе к ночи. Бабка Степанида перекрестила трижды и зашила ему в подкладку пиджака оберег — «от сглазу столичного». Бабка Нюра — та самая, с раками, не прошедшая комиссию, но не державшая зла, — насовала в карманы варёных яиц: «В дороге первое дело, Тимофеич, там небось и не кормят, в самолётах-то». Третья бабка, Лукерья, молча сунула ему свёрток, в котором прощупывалась палка колбасы.

— Бабусь, да куда мне…

— Бери, — отрезала Лукерья. — Учёный без колбасы — сирота.

Спорить