Мой Алтай. В памяти и закоулках воспоминаний - Ли Цзюань

Сияя от гордости, он произнес:

– В этом году я поеду на окружной музыкальный фестиваль и буду участвовать в скачках! Мой конь такой хороший!

Я взглянула на коня.

– Какой-то он невысокий…

– Невысокий – это хорошо, приземистые лошади – это хорошо! – воскликнул мальчик. – Смотри, какие у него сильные ноги!

Если он не подбежит и не даст мне пинка, как еще я смогу узнать, есть ли у него характер? Поэтому я снова ринулась в атаку:

– Белые кони красивые, гнедые красивые, черные красивые, соловые красивые… – но твой конь пегий!

Я хотела сказать «нечистокровный», но с моим уровнем казахского такой смысл я бы не смогла передать словами, поэтому пришлось пойти другим путем.

– Пегие лошади – самые хорошие! Не знаешь, так не говори!

Видя, что он начинает кипятиться, я улыбнулась и замолчала.

Он никак не мог успокоиться:

– Мой конь лучший, мое седло тоже лучшее, ты ничего не понимаешь!

Стоя в воде, я продолжала хмуриться, надувать губы и с явной нарочитостью вздыхать:

– Ах, мой невысокий конек…

Он вдруг вскочил, схватил огромный камень и швырнул его в воду!

…И тут же я снова промокла насквозь… Не успела я отреагировать, как он бросился в воду, выскочил на другой берег и, похватав выстиранную и только что разложенную одежду, начал бросать в воду одну вещь за другой.

Но этого ему показалось мало. Этот сумасшедший мальчишка прыгнул обратно в реку, схватил в воде одну из вещей и отбросил ее подальше. Затем схватил другую, третью и со всей силы стал их бросать подальше в воду.

Я поняла, что перегнула палку! Спотыкаясь и падая, я бросилась догонять самую дальнюю от меня вещь, боясь, что ее унесет течением. Оглянувшись, увидела, что и остальная одежда постепенно начала подплывать ко мне. Суматошно работая руками и ногами, я наконец смогла спасти все вещи. А ведь они были уже наполовину сухими… Да-а, больше не стоит связываться с этим самодуром – себе дороже.

Стоя в воде, я с остервенением выжимала, а потом снова раскладывала одежду на берегу. Я знала, что он стоял на другой стороне и наблюдал за мной, но я и головы не повернула, демонстрируя полное пренебрежение. Через какое-то время я обернулась, намереваясь еще раз хорошенько пройтись по его драгоценному коню. Но мальчик исчез, и конь его тоже исчез. Не было никого, берег был пуст.

Когда я увидела этого парнишку во второй раз, мы общались по-дружески, словно ничего и не было. Та же река, я так же стирала одежду, а он по-прежнему чистил и чистил своего коня.

Я снова попросила его помочь мне выжать одежду. Наблюдая, как он это делает, я всё время придиралась и учила его уму-разуму. Он не обращал на меня внимания, только посмеивался.

Наконец я спросила его:

– Какое место ты занял на скачках?

– Еще рано, фестиваль не начался.

– Ах, вот как…

После того как вся одежда была отжата и развешена сушиться, я села на высоком берегу, наблюдая, как он старательно и с любовью моет коня. Налетали один за другим порывы обжигающе горячего ветра, мир был светел и искрился, земля казалась далекой и бескрайней. На противоположном берегу колыхался камыш. Лето в разгаре, туша мертвой лошади, обглоданная птицами и насекомыми, превратилась в скелет, белевший неподалеку на залитой солнцем сочной траве.

– Эй, а где в этом году проводится фестиваль? Хорошо было бы, если б здесь. Здесь такое большое и ровное место, для скачек в самый раз.

– Нет, прямо через реку пшеничные поля, староста деревни не разрешит.

– Вот как…

Я была немного разочарована. Было бы здорово, если бы музыкальные состязания и скачки проводили прямо здесь, близко от дома. Я бы даже могла поставить торговую палатку и продавать газировку и конфеты.

– А твой конь и впрямь готов к скачкам?

– Не знаю.

Меня вдруг огорчили его слова. И невольно вырвалось:

– Да ладно, разве у твоего коня не самые сильные ноги?

Он обрадовался.

– Да! И седло у меня самое лучшее! Его только что сделали на заводе!

«Завод» – это деревня у водохранилища выше по течению. Помимо земледелия, все мужчины в деревне умели делать седла и кнуты, вручную изготавливали подковы, кинжалы и другие металлические изделия, а также шили кожаные сапоги на заказ.

Подумав немного, он добавил:

– Однако на скачках нельзя использовать седло, придется его снять…

Лето прошло, наступила осень. Замзагуль вышла замуж. Мне очень хотелось знать, сохранилась ли после ее ухода та чаша, наполовину заполненная красивыми камешками.

Как было бы здорово, если бы она подарила их мне…

Я по-прежнему каждый день ходила на берег реки и искала красивые камни и, сама того не осознавая, начала искать камешки размером с горошину.

Похолодало, у реки дул сильный ветер. Мне давно не встречался тот парнишка, который так истово купал своего коня. Я не сразу осознала, что совсем его не знаю, не знаю, чей он сын, и даже не спросила, как его зовут.

Не знала я и того, состоялся ли музыкальный фестиваль и где он проходил.

Я подолгу задерживалась на галечной отмели, склоняясь, терпеливо исследовала русло реки. Журчание воды – это тоже тишина, и она делает человека более защищенным от постороннего воздействия. В те минуты, когда я внимательно смотрела на гальку прямо перед моими глазами, я размышляла о чем-то далеком. Я подняла голову и вдруг увидела Замзагуль, она ехала на лошади прямо ко мне. Не глядя в мою сторону и не заметив меня, она промчалась мимо по высокому берегу за спиной. Я увидела, что она одета как замужняя женщина: длинная юбка, собранные в пучок волосы покрыты длинным платком, сапоги ручной работы и большая, накинутая на плечи шаль из овечьей шерсти. Поскольку она совсем недавно вышла замуж, к шали было пришито несколько пучков соколиных перьев.

С того места, где я стояла, бескрайние просторы покато уходящей вдаль земли казались наполненными особой силой.

Кауту навсегда

Когда я впервые собралась в Кауту, мне казалось, что весь мир пытается остановить меня: сверкали молнии, гремел гром, завывал ветер, а затем хлынул дождь как из ведра. Тополя вдоль дороги высотой больше десяти метров неистово качались и гнулись под яростными порывами ветра. Я всю дорогу вскрикивала: «Нет! Нет!.. Ах, нет…»

Меня и примерно десяток незнакомых местных казахов втиснули в видавший виды старый джип марки «Бэйцзин» – трясло в нем до умопомрачения. Джип качало и мотало во все стороны так, словно он был пьяным. Дождь