Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

Тагри-Берди имел явно европейское происхождение, хотя относительно его прежней религии и национальности существуют некоторые неясности. Одни современные ему авторы описывают его как бывшего христианина, другие — как бывшего иудея. Один христианский путешественник говорит, что он был рожден иудеем, а впоследствии обратился — сначала в христианство, а затем в ислам. Итальянский еврейский путешественник, посетивший Египет, Мешуллам да Вольтерра, утверждает, что Тагри-Берди происходил из еврейской семьи, но «для христиан был христианином, а для иудеев — иудеем». Все сходятся на том, что родился он в Испании, хотя некоторые источники называют местом рождения Сицилию.[58]

Одним из ранних османских переводчиков, о котором у нас есть сведения, был венгр, известный после обращения в ислам под именем Мурад. Хотя в битве при Мохаче в 1526 году, когда он попал в плен к туркам, ему было всего семнадцать лет, он, по-видимому, получил хорошее латинское образование и благодаря этому смог сделать карьеру переводчика на турецкой службе. От имени своей новой веры он сочинил миссионерский трактат на турецком, а позже — на латыни, а в 1559–1560 годах по просьбе венецианского посланника в Стамбуле выполнил турецкий перевод трактата Цицерона «О старости» (De Senectute), чтобы преподнести его султану Сулейману Великолепному. В следующий раз мы слышим о нём, когда его увольняют с должности переводчика при Порте за систематическое пьянство. Будучи сильно стесненным в средствах, он принял поручение от европейского нанимателя сделать латинский перевод избранных турецких сочинений по османской истории.[59]

При Османах должность официального переводчика, или драгомана, была неотъемлемой частью государственного механизма для ведения иностранных дел. Переводчик входил в штат главного секретаря (Reis ül-Küttab или Reis Efendi), который в ведомстве великого визиря отвечал за сношения с иностранными правительствами. Начиная с XVI века мы располагаем достаточно полным списком имён переводчиков. Самые ранние из перечисленных — все принявшие ислам, в основном европейского происхождения. Среди них поляки, австрийцы, венгры и греки. В XVII веке эта должность, под названием великого драгомана (Terjüman-başt), стала институтом и долгое время оставалась исключительным достоянием группы греческих семей, проживавших в стамбульском квартале Фанар. Они не приняли ислам, но благодаря занятию этой, а также некоторых других должностей под властью султанов приобрели положение огромной власти и влияния в османской системе. Появление первых постоянных османских посольств в европейских столицах в последние годы XVIII века расширило поле их деятельности. Практически каждого из этих послов сопровождал османский переводчик-грек, который, по-видимому, исполнял значительную часть посольских дел и, без сомнения, докладывал великому драгоману в Стамбуле.

Прочие исламские государства действовали довольно бессистемно и, по-видимому, полагались в основном на немусульман, иногда даже не собственных подданных. Так, марокканский посол в Испании в конце XVII века вынужден был пользоваться услугами арабоязычного сирийского христианина, состоявшего переводчиком на испанской службе. Ещё в начале XIX века персидского посланника в Европе сопровождал христианин, вероятно армянин из Ирана, который был его единственной связью с внешним миром.

Интерес европейцев не ограничивался практическими нуждами торговли и дипломатии; к тому же ни те, ни другие не могли быть должным образом удовлетворены усилиями переводчиков, обучавшихся своему ремеслу непосредственно на месте. Систематическое изучение арабского языка и подготовка необходимых для этого научных пособий начались очень рано. Первый латино-арабский глоссарий был составлен в XII веке. К XIII столетию мы находим уже целый ряд европейских учёных, занятых изучением арабского языка, и предпринимались даже попытки перевода частей Корана на латынь. За этим последовала публикация новых глоссариев и словарей, а в 1538 году — первого латинского трактата по арабской грамматике.

Они послужили отправной точкой для куда более мощной волны арабских штудий в европейских университетах в эпоху великого интеллектуального подъема XVI и XVII веков. В тот же период увидели свет грамматики и словари персидского и турецкого языков, а также критические издания, подготовленные по рукописям, текстов на этих языках. Цели этой деятельности были отчасти практическими, связанными с потребностями коммерции и дипломатии, отчасти же научными — удовлетворить безграничную интеллектуальную любознательность, пробужденную Ренессансом. Характерной фигурой является Уильям Бедвелл (1561–1632), первый крупный английский арабист. В очерке о важности арабского языка и необходимости его изучения он описывает его как «единственный язык религии и главный язык дипломатии и деловых отношений от Островов блаженных до Китайских морей». Он пространно рассуждает о его ценности для словесности и науки.

Несмотря на учреждение ряда кафедр арабского языка в европейских университетах и рост научной литературы по этому предмету, выпускников этих школ было совершенно недостаточно для обеспечения нужд западной дипломатии и коммерции на Ближнем Востоке. В течение долгого времени западные державы полагались на местных христиан, которых нанимали в качестве драгоманов и использовали в консульствах и посольствах. В XVIII веке французы прибегли к новому методу, отбирая молодых французов в раннем возрасте и обучая их соответствующим языкам. На протяжении более столетия французские драгоманы в Леванте обучались именно так, и французские правительства могли, таким образом, опираться на резерв чиновников, которые, с одной стороны, были образованными столичными французами, а с другой — обладали одновременно и научным, и практическим знанием Ближнего Востока и его языков. Их роль, особенно во время Революционных и Наполеоновских войн, была значительной.

С мусульманской стороны сопоставимого интереса не наблюдалось. Хотя некоторые мусульмане, особенно в Северной Африке, по-видимому, приобретали рабочее разговорное знание французского, испанского или итальянского языков, это делалось исключительно в практических целях и, как правило, в низших слоях общества, оказывая незначительное культурное влияние или не оказывая его вовсе. Знание иностранных языков не считалось престижным качеством — скорее наоборот — и не открывало пути к высоким должностям. Это было, скорее, специализированное ремесло, принадлежавшее немусульманским общинам и, подобно некоторым другим подобным занятиям, отмеченное клеймом социальной неполноценности. Купцам, возможно, и нужно было говорить с европейцами — но купцы могли нанимать переводчиков и сами зачастую были чужеземцами или немусульманами. Морякам, возможно, и нужно было общаться с другими моряками или портовыми чиновниками, но для этого вполне хватало общесредиземноморского жаргона, известного как лингва франка. Во всяком случае, моряки Османской империи и сопредельных стран не служили проводниками культурного влияния.

Что же касается интеллектуального интереса к западным языкам и заключённой в них словесности, то здесь не заметно ни малейшего признака. Нам неизвестно ни об одном мусульманском ученом или литераторе до XVIII века, который стремился бы выучить какой-либо западный язык, не говоря