Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

Это было легче сказать, чем сделать. Реформы конца XVIII — начала XIX века породили лишь очень немногих турок, владевших западными языками, но к этому времени большинство из них уже умерли, а немногие выжившие либо скрыли, либо забыли свои навыки. Современный тем событиям турецкий историк сообщает, что в течение двух или трёх недель бумаги на греческом или «франкском» языке скапливались в канцелярии главного драгомана при Высокой Порте. Чтобы справиться с этой чрезвычайной ситуацией, султан обратился к единственному ещё месту, где требовались и использовались иностранные языки, — военной школе. Был издан приказ о переводе Яхьи Эфенди, в то время преподавателя военно-инженерной школы, на должность драгомана. Современный историк Шанизаде подчёркивает важность этого перехода, который впервые передал дело перевода и вместе с ним ведение иностранных сношений в руки мусульман, и тем самым сделал знание и использование иностранных языков почтенной мусульманской профессией.[72] Даже Яхья был обращённым в ислам, и его происхождение описывают по-разному: болгарин, грек или еврей. Яхья Эфенди, основатель династии драгоманов и послов, сыгравших большую роль в Турции XIX века, после своей смерти в 1823 или 1824 году был сменён другим преподавателем, переведённым из Инженерной школы, — Ходжой Исхаком, евреем, обращённым в ислам, который занимал эту должность до 1830 года, когда вернулся к преподаванию.[73]

Опора на новообращённых мусульман свидетельствует, что трудностей и значительного сопротивления оставалось ещё много. В 1838 году султан-реформатор Махмуд II, выступая перед студентами на открытии своего нового медицинского училища, всё ещё счёл нужным оправдываться за включение французского языка в программу:

Вы будете изучать научную медицину по-французски… цель моя, заставляя вас учить французский, не в том, чтобы обучить вас французскому языку; она в том, чтобы преподать вам научную медицину и мало-помалу перенести её в наш язык… а посему усердно трудитесь, перенимая медицинские познания от ваших учителей, и старайтесь постепенно усваивать их на турецком и давать им хождение в нашем языке….[74]

Этими замечаниями султан затронул одну из центральных проблем всего процесса вестернизации. Даже в 1838 году, когда была произнесена эта речь, число турок, серьёзно владевших западным языком, оставалось ничтожно малым. Значительная часть обучения в школах, и даже команд, отдаваемых техническими советниками в вооружённых силах, проходила сквозь призму перевода. Переводчиками в основном по-прежнему были местные христиане, и их присутствие скорее усиливало, чем ослабляло преграду. Быть обучаемым или получать приказы от франка и без того было плохо. Ещё хуже становилось, когда его наставления или команды передавались через греческого или армянского толмача, чей привычный облик и выговор не внушали уважения турецким слушателям.

По многим причинам мусульманским студентам необходимо было учить иностранные языки. Цель состояла в том, чтобы они приобретали полезные знания — медицинские, технические, научные и военные — и не более того.

Но такие границы провести трудно. Кадеты, а позже и студенты учили французский и приучались смотреть на французов и других европейцев как на учителей. К середине XIX века знание европейского языка стало необходимым орудием для честолюбивых молодых мусульман, стремившихся к карьере на государственной службе, и Переводное бюро присоединилось к армии и дворцу в качестве одного из путей к отличиям и власти.

IV. Средства и посредники

Мусульмане были ближайшими соседями европейцев, с которыми они делили — или которые оспаривали друг у друга — средиземноморский бассейн и многое другое. Большинство старейших исламских земель долгое время входило в состав Римской империи и, как и Европа, унаследовало греко-римское и иудео-христианское прошлое, равно как и наследие более отдалённой древности.[75] В культурном, расовом и даже религиозном отношении у них было гораздо больше общего с европейским христианским миром, чем с более далекими цивилизациями Азии и Африки, и можно было бы ожидать, что они знают о нём больше. Однако на деле средневековый железный занавес между исламом и христианством, по-видимому, свёл культурные обмены к минимуму и сильно ограничил даже торговые и дипломатические сношения. Мусульманский мир обладал собственными внутренними путями сообщения по суше и по морю и, таким образом, не зависел от западных маршрутов и служб. Мусульманская цивилизация, гордая и уверенная в своём превосходстве, могла позволить себе презирать варваров-неверных в холодных и убогих землях севера, и для средневекового мусульманина из средиземноморских стран европеец, по крайней мере к северу и западу, был фигурой более далекой и загадочной, чем индиец, китаец или даже житель тропической Африки.

В принципе, поездки мусульман в земли неверных не одобрялись, однако некоторых контактов избежать было невозможно. Мусульманский географ X века, описывая Рим, приводит ряд сообщений от неназванных путешественников, которых он обозначает просто как иудея, христианского монаха и купца — вероятно, три сословия, чаще всего путешествовавшие между христианским и мусульманским мирами.[76] Существовали христианские и иудейские паломники, посещавшие Иерусалим, и христианские священнослужители, следовавшие с Востока в Рим. Последние стали более многочисленны с установлением более тесных связей между римской курией и различными униатскими церквями Востока. Были даже некоторые бесстрашные мусульмане, осмеливавшиеся отважиться на путешествие в глухую Европу. Иногда такое путешествие было недобровольным. Одно из самых интересных ранних свидетельств исходит от арабского военнопленного IX века по имени Харун ибн Яхья, который был захвачен на востоке, доставлен в Константинополь, содержался там некоторое время, а затем был отправлен по суше в Рим.[77]

Подобные мусульманские пленники в руках христиан стали более многочисленными, или по крайней мере лучше задокументированными, в османские времена. Длившиеся столетиями войны между османами и их соперниками в юго-восточной и центральной Европе, а также постоянная морская война в Средиземноморье между варварийскими корсарами и их христианскими противниками оставляли в руках врага как мусульманских, так и христианских пленников. Время от времени мы слышим о мусульманских дипломатических миссиях в Испанию и другие страны с целью договориться об освобождении этих пленников. Однако в то время как христиане, возвращавшиеся из Турции или Северной Африки, создали обширную литературу, описывающую их переживания и народы, среди которых они жили, бывшие мусульманские узники, вернувшиеся из Европы, не оставили практически никаких записей. До конца XVIII века было обнаружено лишь два сколько-нибудь значительных исключения. Одним из них был турецкий кади, захваченный в апреле 1597 года рыцарями Святого Иоанна, когда он направлялся к месту своего назначения на Кипр, и содержавшийся в плену на Мальте более двух