Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

османов, а знание славянских языков было распространено среди новых рекрутов и новообращённых, составлявших столь значительную часть османского истеблишмента. Существуют даже ферманы на греческом языке, изданные канцелярией Мехмеда Завоевателя, в которых сам султан именуется O Megas Authentes, великий господин.[66] Итальянский титул il Gran Signor и турецкое слово efendi, вероятно, оба восходят к этому. Различные формы итальянского языка, включая смешанное lingua franca, были широко распространены в Центральном и Восточном Средиземноморье, и представляется вероятным, что турецкие моряки, многие из которых были местного или христианского происхождения, владели им по крайней мере на рабочем уровне.[67]

К XVI веку турецкая морская речь уже заимствовала значительное количество итальянских слов, некоторые напрямую, а другие через греческий. Среди них такие слова, как kapudan — капитан на море, и отсюда, в форме Kapudan Pasha, — главнокомандующий османским флотом; lostromo или nostromo — распространённое в Средиземноморье слово для боцмана, вероятно, происходящее из жаргона испанских или португальских галерных рабов и означающее «наш хозяин»; и fortuna, которое в турецком языке приобретает значение «буря»; mangia — турецкий моряцкий термин, явно итальянского происхождения, используемый для обозначения еды (вроде английского «grub» или американского «chow»). Большинство этих морских заимствований имело итальянское, особенно венецианское, происхождение, но некоторые пришли из испанского, каталанского или даже португальского. Количество подобных заимствований в разговорном турецком и, в особенности, во всём, что связано с морем — в языке судостроения, навигации и рыболовства, — свидетельствует об определённом западном влиянии. Показательно, что в других областях турецкого языка не наблюдается сравнимого заимствования западных слов, а в арабском или персидском их практически нет вплоть до сравнительно недавнего времени.

Итальянский, по-видимому, ещё долго оставался самым известным европейским языком среди турок, и даже в XIX веке европейские заимствования в турецком почти всегда имеют итальянскую форму. К ним относились политические, механические и портновские термины, необходимые для обозначения одежды, приспособлений и учреждений, заимствованных из Европы.[68] Документы с участием турецкой и европейской сторон составлялись на латыни до тех пор, пока она оставалась формальным, юридическим, дипломатическим языком Европы. Так, Карловицкий мир 1699 года и Пожаревацкий мир 1718 года написаны на латинском и, разумеется, на турецком языке. Однако итальянский набирал силу, и более поздние договоры XVIII века, такие как Кючук-Кайнарджийский мир 1774 года, составлены уже на этом языке.

В восемнадцатом веке мы впервые слышим о турецком дипломате, говорящем по-французски. Речь идёт о Саиде Эфенди, который сопровождал своего отца, посланного послом в Париж в 1721 году, а позже и сам неоднократно выполнял дипломатические миссии. Один османский хронист того времени говорит, что Саид «изучал латынь и знает её». В высшей степени маловероятно, чтобы османский чиновник восемнадцатого века стал бы тратить время на изучение мертвого языка неверных. Современный французский наблюдатель отмечает, что упомянутый дипломат говорил «на превосходном французском, как на родном», и хронист, вероятно, имел в виду именно это.[69] Даже к тому времени представления османов о языковой карте Европы оставались поразительно смутными.

Возвышение французского языка, по-видимому, началось с привлечения франкоязычных офицеров в военные учебные заведения в восемнадцатом веке; его позиции укрепились благодаря растущему вмешательству Франции во внутренние дела империи в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого веков. Усиление австрийского и русского влияния играло на руку французскому языку, поскольку дипломатическая переписка российского, а в девятнадцатом веке и австрийского министерств иностранных дел со своими посольствами в Константинополе велась в основном на этом языке. Начиная с девятнадцатого века, турецкие заимствования европейского происхождения начинают принимать скорее французскую, нежели итальянскую форму. Такие слова, как senato и parlamento, были явно более ранними заимствованиями и сохранились в современном турецком в этой итальянизированной форме. Турки услышали о сенатах и парламентах в далекой Европе на относительно раннем этапе. С самими сенаторами они столкнулись лишь некоторое время спустя, и поэтому те известны в турецком как senatör. Иногда итальянская форма заменяется французским эквивалентом. Так, героиня турецкой романтической прозы поначалу носила roba di camera; впоследствии она сменила её на robe de chambre. Английский язык пришёл гораздо позже. В 1809 году британский посол в Константинополе объяснял Каннингу, почему ему пришлось составлять договор с турками на французском: «Даже если бы переговоры велись в Константинополе, я не нашёл бы ни одного драгомана на службе Порты, который владел бы английским языком в степени, достаточной, чтобы взять на себя ответственность за скрепление подписи турецкого уполномоченного под документом такой важности».[70] Лишь в эпоху спорта, технологий и авиаперелетов английский язык начинает оказывать какое-либо влияние.

Параллельный процесс можно наблюдать в странах Северной Африки, где итальянский, а также испанский поначалу были наиболее широко известными и используемыми европейскими языками и где оба они со временем уступили место французскому. В Иране и Индии итальянский имел незначительное влияние. Португальцы, по-видимому, оставили мало следов, и для большинства персидских и индийских мусульман Запад представал преимущественно в английском или французском обличье. О распространенности французского восприятия можно судить по персидскому названию Соединенных Штатов — Etāz Уни.

Военные училища западного образца, учрежденные султанами и пашами-реформаторами, и параллельная подготовка молодых гражданских лиц для современной дипломатической службы создали новый элемент в мусульманском обществе — класс молодых офицеров и чиновников, знакомых с западным языком, обычно французским, профессионально заинтересованных в изучении некоторых аспектов западной цивилизации и приученных смотреть на западных христианских экспертов как на своих учителей и проводников к лучшим путям. Текст, опубликованный в Ускюдаре (Скутари) в 1803 году, вероятно, принадлежащий перу греческого драгомана Порты, вкладывает в уста молодого османского инженерного офицера следующие слова:

Узнав о чудесах европейской науки, я вознамерился приблизиться к ним. Не теряя времени, я прилежно занялся изучением французского языка, как наиболее универсального и способного привести меня к знакомству с авторами научных трудов… Я был опьянен радостью, видя свою родину в том состоянии, которого я столь пламенно желал, с каждым днём всё ярче освещаемую факелом наук и искусств.[71]

Переход от старого презрения к варварским наречиям неверных к новому уважению к средству доступа к превосходящим навыкам и знаниям был отнюдь не лёгким. В первые годы девятнадцатого века османы всё ещё в значительной степени полагались на греческих служащих в своём знании западных языков и, следовательно, в немалой степени, в получении информации о текущих событиях и делах в Европе. Опасность такого положения для Порты драматически проявилась в 1821 году, когда восстание в Греции поставило греков и турок в состояние войны. Полагая — вероятно, ошибочно, — что ему нельзя доверять, султанское