Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

климатов и пределами обитаемого мира, из-за чрезмерной удаленности солнца от зенита имеют воздух холодный, а небо облачное. Посему нравы их холодны, телесные соки грубы, утробы объемисты, цвет кожи бледен, а волосы длинны и прямы. Так что им недостаёт остроты понимания и ясности ума, они объяты невежеством и праздностью, лишены проницательности и тупоумны…[49]

В этих замечаниях Саид выражал общепринятый взгляд мусульманских учёных своего времени. Центром мира были земли ислама, простиравшиеся от Испании через Северную Африку до Ближнего Востока и вмещавшие в себя почти все народы и очаги древней цивилизации. К северу от них христианская Византийская империя представляла собой более раннюю, остановившуюся в развитии стадию той цивилизации, основанной на божественном откровении, что достигла своей окончательной и совершенной формы в исламе. К востоку, за Персией, находились страны, достигшие некоторых форм цивилизованной жизни, хотя и низшего, идолопоклоннического толка. Помимо этого существовали лишь белые и черные варвары внешнего мира на севере и юге. О том, как накапливались мусульманские знания о некоторых из этих северных варваров, и пойдёт речь.

III. О языке и переводе

В одном персидском труде по всеобщей истории XIV века автор, рассуждая о Европе, замечает, что «франки говорят на двадцати пяти языках, и ни один народ не понимает языка другого. Единственное, что у них общее, — добавляет он, — это их календарь, письменность и цифры».[50] Для средневекового мусульманина это было естественное замечание, ибо он привык к языковому единству мусульманского мира, где два, а иногда и три основных языка служили не только нуждам узкого круга духовенства (подобно латыни в Западной Европе), но и являлись действенным средством всеобщего общения, вытесняя местные языки и диалекты на всех уровнях, кроме самого низкого.

Поначалу среди мусульман использовался лишь один язык — арабский, язык Корана и арабских завоевателей. Некоторое время арабский был практически единственным языком управления, торговли и культуры на мусульманских землях, с поразительной быстротой вытеснив прежние культурные языки — латынь, греческий, коптский, сирийский и персидский, процветавшие на территориях, вошедших теперь в состав исламской империи.

Латынь и греческий исчезли почти полностью; коптский и сирийский сохранились как богослужебные, но не разговорные языки христианских меньшинств. Лишь персидский вступил в новую фазу своего развития. С исламизацией Ирана возникла новая форма персидского языка, записываемая арабским письмом и содержащая огромный пласт арабских заимствований; он отличается от доисламского персидского так же, как английский — от англосаксонского. Со временем персидский стал вторым по значимости культурным языком исламского мира, широко распространённым в Центральной Азии, Индии и Турции, а также в собственно Иране.

Приход тюрок из Центральной Азии на Ближний Восток и установление тысячелетнего турецкого господства в мусульманских землях принесли с собой третий основной язык ислама. До вхождения в исламский мир тюрки исповедовали целый ряд религий и записывали свои языки несколькими видами письма. В подавляющем большинстве они стали мусульманами, и различные тюркские языки прошли те же процессы, что и персидский. Возник новый мусульманский турецкий язык, записываемый арабским письмом, с огромным слоем заимствованной лексики из арабского, а теперь и из персидского языка. Позднее другие мусульманские языки появились в Южной и Юго-Восточной Азии, а также в черной Африке. Однако в сердцевинных землях ислама и старых центрах мусульманской цивилизации в Центральной и Юго-Западной Азии, в Северной Африке и Европе во всеобщем употреблении находились лишь три языка: арабский, персидский и турецкий.

Как правило, арабы, даже самые образованные, знали только арабский. Образованные персы знали арабский и персидский. Образованные турки знали арабский, персидский и турецкий. Персидский стал классическим языком; арабский же был одновременно и классическим языком, и языком Писания, и неотъемлемой частью образования всех образованных мусульман, независимо от их этнического и языкового происхождения. И персидский, и турецкий, равно как и другие языки, используемые мусульманами, записывались арабским письмом и черпали свою интеллектуальную и понятийную лексику почти исключительно из арабских источников.

Связь между религиозной принадлежностью и письменностью была полной. Иудеи пользовались еврейским письмом не только для древнееврейского, но и для других языков, на которых они говорили. Христиане пользовались сирийским письмом не только для сирийского, но и для арабского языка. А мусульмане пользовались исключительно арабским письмом. Для мусульман изучать письменность неверных означало бы, так сказать, акт нечестивости, даже осквернения, и немного нашлось среди них таких, кто хотя бы попытался выучить иностранный язык. Неисламские языки оставались неизвестны, за исключением тех предварительных знаний, которые приносили с собой в лоно ислама новые обращенные.

Подобное положение вещей разительно контрастирует с тем, что преобладало в Европе, разделенной на множество стран и народов, каждая со своим языком. Европейцы на раннем этапе ощутили необходимость изучать языки, помимо своего собственного, и готовить для этого соответствующие пособия. В исламском же мире грамматика и лексикография долгое время ограничивались арабским языком, преследуя религиозную задачу — дать возможность неарабским обращённым в ислам читать и понимать священные тексты.

Общее отсутствие интереса к иностранным языкам наблюдалось даже в таких пограничных областях, как мусульманская Испания, где на протяжении веков мусульманского правления романское просторечие, развившееся впоследствии в испанский язык, было широко распространено и, безусловно, известно как мусульманам, так и иудеям, и христианам. Об этом свидетельствует принятая как у мусульманских, так и у иудейских поэтов практика добавлять к своим арабским или древнееврейским лирическим стихам припев на романском просторечии. Такого рода припев, известный как харджа и записанный либо арабским, либо еврейским письмом, составляет важный источник сведений по ранней истории испанского языка и литературы. Тем не менее, похоже, это не породило у мусульман сколько-нибудь глубокого интереса к тому обществу, из которого он вышел. Харджа — не более чем стилистический приём: припев, взятый из разговорного языка и, вероятно, призванный указать на популярный мотив. Его использовали в определённом роде поэтической импровизации — и нигде более. Существует целый разряд литературы, в которой испанские арабские писатели превозносят славу аль-Андалуса — арабское название мусульманской Испании, — противопоставляя её претензиям старого мусульманского Востока. Они много говорят о красотах испанского ландшафта, богатстве её городов и достижениях её мусульманского народа. Они не считают нужным упоминать её прежних или иных обитателей. От всех восьми веков мусульманского присутствия в Испании дошёл лишь один документ, указывающий на какой бы то ни было интерес к европейскому языку. Это очень поздний фрагмент, всего лишь листок бумаги, содержащий несколько немецких слов с их арабскими эквивалентами.[51] Из бесчисленного множества учёных и филологов, процветавших в