Демонология в древнерусской литературе - Федор Алексеевич Рязановский

помыслом сребролюбия составляет тему замечательного по запутанности фабулы жития Феодора и Василия Печерских[220]. В миру Феодор был очень богат, но роздал свое имение нищим и поступил в Печерский монастырь. Здесь бес начал искушать его скорбью о потерянном богатстве, «яко помышляше долготу лет и изнеможение плоти, яко немощно тому пребывати монастырскою ядию».

О своей нравственной борьбе Феодор сообщил Василию, одному из «свершеннейших» и его советами на время избавился от помысла. Но Василий был на время услан куда-то из монастыря для послушания и вот бес, являясь Феодору то в образе ангела, то в образе Василия, сообщил ему, что в варяжской пещере, где жил Феодор, закопан клад. Феодор стал копать и, действительно, нашел много золота и драгоценных вещей.

После этого бес стал внушать ему планы о побеге из монастыря в чужую страну, приобретении громадного имения и пр., так что Феодор стал уже готовить коней и повозки для клади. Только возвращение Василия, который со свидетелями доказал Феодору свое трехмесячное отсутствие, убедило его, что он поддался бесовскому искушению. Он зарыл клад и предался подвигам[221].

Общежитие требует мягкого, уступчивого характера, но так как такие характеры – редкость, враг рода человеческого часто вводил монахов в раздражение и глухую неприязнь, так противоречащую христианской любви.

В житии Мартирия Зеленецкого рассказывается о трогательной дружбе Мартирия и Боголепа, которой позавидовал дьявол. Однажды они ездили на лодке в город по делам; на обратном пути их завертело на быстрине и по неловкости Мартирия чуть не потопило какие-то ценные бумаги; на земле Боголеп грубо крикнул на Мартирия, и с тех пор они возненавидели друг друга. Но их вражда, однако, скоро кончилась; во время обедни пред причащением они упали друг другу в ноги и помирились[222]. Но не всегда ссоры кончались так удачно. Из Волоколамского патерика мы знаем, что, не вынося друг друга, монахи иногда покидали обитель[223]. Для характеристики нравов братии Волоколамского монастыря интересно поучение старца Фатея «еже не сквернословити языком своим всем православным Христианом, паче же нам, иноком, ниже паки рещи матернее лаяние брату своему: б… ин сын», где читаем:

«гиблем же язык наш от нечистаго беса, износит словеса скверная, и гнусная и нечистая, празднословя испущает из уст своих брату своему»; а также: «ныне же зело умножилося то скверное слово во многих братиях; а диавол о том больше веселится, видя их скверных и гнусных словес исполнившихся, еже искази своим злым коварством»[224].

«Боящим бо ся Бога, – говорится в одном древнерусском поучении, – наводит дьявол скорби многи»[225]. Таких скорбей было особенно много у богатырей – иноков, колонизовавших непроходимые дебри и болота севера и выдержавших суровую борьбу с случайностями северной природы. Бес смущал их жутью и страхами северного леса, превращался в медведей и волков, подходивших к келии рыкать и ляскать зубами[226]. Но он делал неприятности и больше. В житии Никодима Кожеозерского рассказывается, как однажды враг рода человеческого «келию всю его огнем запали», так что только чудесный дождь утишил пожар[227].

В другой раз он запрудил реку Хозюгу, на которой подвизался преподобный, «яко же нимало ей подвигнутися или потещи во своя пределы»; вода, постепенно возвышаясь, затопила берега и обошла кругом келию святого; в море воды виднелась, как остров, лишь крыша келии святого, на которой стоял святой с иконой Богоматери и на коленях усердно молился Богу[228].

В житии Елеазара Анзерского бес хвалится: «и Елеазара Анзерскаго вмале убо в море не заверзох, да и нынешняго строителя Исаию на ледине возитися содеях по морю»[229].

Неприветливо встречало подвижников и окрестное население.

«Ненаказаннии и злонравнии человецы, – рассказывается в житии Стефана Комельского, – научаеми диаволом, бе бо злый враг подстрекая сердца их окрест пустыни св. живущи, в ближних весех и селех приходяще на езеро комельское рыбы ловити, приходяще к келии св., многу пакость творяще святому старцу Стефану, ругающеся и смеющеся ему бесовския песни поюще и браняще ему и глаголаху – „изыди из пустыни сея, яко угодие наше есть да не зле ум реши“»[230].

К Никодиму Кожеозерскому однажды бесы пришли в виде разбойников, пограбили все, что было в его келии и ушли в лес[231].

Но как бы ни велики были иногда болезни и труды святых иноков, они все-таки иногда могли кончиться ничем для спасения, так как дьявол мог всегда соблазнить тщеславием и гордостью. Примеры таких искушений мы уже видели из жизни св. Исаакия Печерского, поклонившегося сатане в образе Христа, и Никиты-затворника, прельщенного бесом в виде ангела не молиться.

Но нет такого помысла, в который не ввел бы иноков лукавый. Заниматься подробным изучением древнерусских монашеских нравов по этим искушениям не входит в прямую нашу задачу. Чтобы не удлинять излишне работу, мы кончаем на этом обозрение монашеских искушений.

Хотя в древнерусской литературе мир и монастыри обычно противополагаются, и монастырь – это мир спасения и борьбы с дьяволом, а мир – поле соблазна, но дьявол искушал не одних только черноризцев. Вся древнерусская жизнь представляла сплошной монастырь, где враг рода человеческого полною рукою сеял свои плевелы. Мирские искушения, конечно, отличаются от монастырских, как отличается мирянин от монаха; они, кроме того, изменяются от общественной среды, в которой действует дьявол.

Вот пред нами новгородский епископ Арсений в монашеском платье, но по своему положению принадлежащий миру. «Окааньный дьявол, испрьва не хотяй добра роду человечю» воздвигает на Арсения, «мужа кротка и смерена», великую крамолу: «простая чадь» шумит на Ярославовом дворе, что по вине Арсения долго стоят жары, так как он выгнал своего предшественника Антония на Хутино, а сам сел на его место и придя на двор владыки, с физическим насилием выталкивает его за ворота, так что перепуганный епископ запирается от толпы в Софийском соборе и утром на следующий день убегает оттуда в Хутынский монастырь.

Вот другой новгородский архиепископ Иоанн, про которого дьявол из мести сочинил грязную сплетню: приходившие по делам к епископу, замечали у него то женский башмачок, то женские украшения, а многие даже видели женщину, убегавшую из кельи епископа. «Народи» возмутились этим, стали шуметь на его крыльце: «неправедное же таковому святителю быти на апостольском престоле блоудникоу сущу!» и решили его изгнать, когда Иоанн на шум вышел к своей пастве, они схватили его и сбросили с Волховского моста на плот[232]. Только рука Божия посрамила дьявола: плот чудесно поплыл не