Демонология в древнерусской литературе - Федор Алексеевич Рязановский

пляске в келии Исаакия – чисто русская прибавка. В «Великом Зерцале» есть повесть: «Некоей девке, танцобати обыкшей и пети, беси что сотвориша», в которой рассказывается, как одну страстную любительницу потанцевать бесы во сне затащили в ад и изожгли ее там за это горячими головнями[257]. Против танцев и танцующих в древнерусской проповеди не мало сильных выражений.

«А всех же играний проклятее есть многовершимое плясание: то бо отлучает человека от Бога и во дно адово ведет. Пляшущая бо жена невеста сатанина нарицается и любовница диаволя, супруга бесова; не токмо сама ведена будет во дно адово, но и тии иже с любовию позоруют и в сластех разжигаются на ню похотию, прельщающе святыя мужи плясанием, якоже дщи Ирододиада. Пляшущая бо жена многим мужем жена есть; того диавол многи прельщает во сне и на яве. И вси любящей плясание со Иродиадою в негасимый огонь осудятся. Грешно бо есть и скверно и скаредно и своему мужу с таковою женою совокуплятися»[258].

Еще Лука Жидята говорил: «москолудство[259] вам неприлично, братие»[260], а в Киево-Печерском патерике бес является в образе ляха в «луде».

«Но что неразумнии глаголете – говорится в другом поучении, – кая пакость от глума? люте есть глаголющему горькое сладко и свет во тьму прелагающему»[261].

Еще в Евангелии иудеи обвиняют Иисуса Христа в том, что Он изгоняет бесов силою Вельзевула, князя бесовского (Мф. 3, 22–26). Впоследствии апостолы, столкнувшись во время своей проповеди с языческими магами, стали производить их чудеса от дьявола. Апостол Петр говорит Симону-волхву: «вижу тебя исполненным горькой желчи и в узах неправды» (Деян. 8, 23); ап. Павел говорит Еллиме-волхву: «о, исполненный всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды!» (Деян. 13. 10).

Языческая мантика[262] – также от диавола: ап. Павел встретил однажды служанку-прорицательницу, «обратился и сказал духу: именем Иисуса Христа повелеваю тебе выйти из нее. И дух вышел в тот же час» (Деян. 16, 16–18). Точно также смотрели на магию и мантику и первохристианские писатели[263]. Такое отношение к магам проходит и чрез византийскую литературу, перешедшую на Русь. Таково, напр., Прохорово житие евангелиста Иоанна Богослова, где рассказывается о борьбе апостола с волхвом Кинопсом (в летописи: Коноб, Кюноп)[264] или повести «О Кипряне-волхве» и «Месите-чародее»[265]. Этот взгляд унаследован был на Руси и звучит в отзыве летописца об Аполлонии Тианском, явно заимствованном у византийских хронистов. Рассказав о чудесах Аполлония, летописец приводит слова «Анастасия Божья града» (Синаита?): «не точью бо за живота его тако и таковая сотвориша бесове его ради, но и по смерти его пребывающе у гроба его знамения творяху во имя его на прельщение оканным человеком, болма крадомым на таковая от дьявола»[266]. Этот взгляд был на Руси перенесен на волхвов: летописи и поучения, с одной стороны, считают их обольщенными дьяволом, с другой, – что посредством их дьявол обольщает людей ко злу.

Волхвы носили различные названия. Таковы: кудесник, колдун, баснем сказатель, чаровник, кобник, ведун, знахарь, зелейник, обавник. Все эти названия указывают на довольно разнообразную деятельность волхвов. Волхвы были общественным классом, игравшим роль жрецов. Они приносили жертвы и руководили богослужением, заботились о чистоте и неприкосновенности кумиров и мест богослужения, как и о сохранении мифологии, производили заклинание таинственных сил природы с целью предотвратить их вредное действие; они управляли природой, насылали дождь и ведро[267]; собирали волшебные травы и коренья и лечили народ; они гадали по полету птиц, предсказывали, например, о том, что Днепр потечет вверх. Словом, это были люди, близкие как к природе, так и к божествам. Все это создавало им огромную популярность в языческом обществе. Волхва приглашали в дом при крещении ребенка, которому он давал языческое имя и завязывал на шее волшебный узел (наузы), их приглашали на свадьбы и особенно задабривали, чтобы уберечь молодых от порчи; к ним обращались во всех трудных обстоятельствах жизни: при краже, чтобы узнать вора, при падеже скота – лечить его, при угрозе врага – предотвратить его нашествие, в болезни – получить какую-нибудь целебную траву или зелье, за приворотом и отворотом в любовных делах и пр. Волхвы тайно еще долго существовали в христианской Руси. Народ долго находился под их влиянием, только иногда во время голода или засухи совершая над ними насилие, сожигая их, топя их в воде, выгребая их трупы из могил подобно тому, как бьет язычник своего идола, не получив от него желаемаго. Церковь по уставу Владимира преследовала всякие виды волшебства, хотя и не смертною казнию; иногда, впрочем, она даже брала их под свою защиту (Серапион Владимирский). Их более преследовала светская власть за совершение уголовных дел и за возмущение народа: так Ян пытал и повесил ростовских волхвов, а новгородский князь рассек волхва пополам. Удар волхвам был нанесен самым исчезновением язычества; волхвы стали жить, сблизившись с христианством, переделав заговоры на христианский лад, употребляя для волхование предметы церковного обихода: просфоры, кресты и проч. Окончательный удар волхвам был нанесен с появлением различных волшебных книг из Греции, популяризовавших тайны волшебной науки[268].

Чтобы показать отношение церкви к волхвам, как к обольщенным слугам дьявола, напомним ряд сообщений о них летописи.

Под 912 годом летописец рассказывает о чудесной смерти Олега по предсказанию волхва и замечает: «се же есть дивно, яко от волхования собывается чародейство»[269].

Не сомневаясь в силе чар, он, однако, считает их бесовскими искушениями:

«такоже и вся ослабленьем божьим и твореньем бесовским бывает, таковыми вещьми искушатися нашея прославныя веры аще тверда есть и крепка, пребывающе Господеви и не влекома врагом мечетных ради чудес и сотонин дел творимых от враг и слуг злобы»[270].

Под 1024 г. рассказывается о появлении во время голода волхвов в Суздале «по дьяволю наущенью и бесованью», которые избивали стариков, державших, по их словам, урожай. Князь Ярослав казнил их, говоря, что Бог за грехи наводить бедствия, «а человек не весть ничтоже»[271].

Под 1041 г. – целый ряд рассказов о волхвах. «Волхв прельщен бесом», пришел в Киев, пророчествуя, что Днепр потечет вверх, а Русь поменяется местами с Грецией. Невегласы[272] послушали его, а верные смеялись: «бес тобою играет на пагубу тебе». И, действительно, в одну ночь он пропал без вести: «беси бо, – резонирует летописец, – подтакже на зло вводят, посем же насмисаются, ввергше и в пропасть смертную, научивше глаголати»