Плебс. Народная история Рима - Николя Тран

может показаться удивительным, но оно связано с относительной природой бедности в целом, и особенно с использованием римлянами слова pauper. Нам, в отличие от античных авторов, не пришло бы в голову утверждать, что миллионер был бедняком. В имперскую эпоху для принадлежности к сенаторам требовалось обладать состоянием не менее миллиона сестерциев, поэтому те из них, чье состояние приближалось к этому порогу, рисковали потерять свой сенаторский статус. Их иногда называли pauperes – бедняками, хотя они были значительно богаче подавляющего большинства населения.

С точки зрения аристократии, плебеи жили в нищете – paupertas – и не имели уверенности в будущем, поскольку их существование зависело от труда. У богачей, живших за счет ренты, подобных волнений не было. Однако каковы бы ни были представления элиты, следует согласиться с выводом Чарльза Р. Уиттакера: «Класса, представителей которого можно было бы назвать „бедняками“, не существовало»1. Можно добавить, что считать бедняками всех плебеев было бы серьезной ошибкой.

Крайняя степень нужды

Латинский язык различает понятия pauperes (люди небогатые, живущие скромно) и egentes – обездоленные, нуждающиеся во всем2. Как мы успели заметить, о бедности в Риме было написано много, особенно англоязычными историками в 80‑е годы XX века. Их идеи оспаривались, поскольку авторы утверждали, будто описывают условия жизни всего плебса. Согласившись с мыслью, что бедность не была всеобщей, надо признать, что жизнь десятков тысяч римлян являлась в высшей степени тяжелой. В самом низу социальной лестницы находились бездомные. Некоторые спали на мостах или под мостами, о чем писали Марциал и Ювенал. В философском трактате «О счастливой жизни» Сенека противопоставляет две крайности: роскошный дом, переполненный золотом и серебром, и pons Sublicius – Свайный мост, где с протянутой рукой сидели самые бедные3. Этот старейший деревянный римский мост был одновременно и памятником царской эпохи, тщательно поддерживаемым под контролем жрецов, и символом крайней нищеты.

В начале III века юрист Ульпиан исследовал необходимость для нищих поиска убежища. Помимо прочего, сохранившиеся фрагменты его сочинений посвящены осквернению захоронений и напоминают о наказании лиц, обманным путем поселившихся в гробнице4. Обвиняемые, которых можно назвать сквоттерами, жили не в ямах, подобных современным могилам, куда опускают гробы, а в склепах, иногда принимавших форму настоящих храмов. Другие бездомные строили самодельные убежища – лачуги. Иногда они устраивались в общественных местах, особенно под многочисленными римскими портиками. Самые бедные арендаторы занимали верхние этажи многоквартирных зданий («под черепицей», как принято было говорить), а некоторые бездомные селились на крышах этих частных домов. Чуть менее обездоленная часть населения вела тяжелую жизнь не на улице, но постоянно находилась под угрозой оказаться там. Юридические документы свидетельствуют о том, что постоялые дворы принимали не только временных путешественников, но и inhabitores perpetui – «постоянных жильцов», то есть тех, кто оставался там на длительный срок. Эти постоянные жильцы не могли снять себе квартиру, поскольку не имели возможности внести арендную плату за год вперед5. Хозяева постоялых дворов, услуги которых, по всей вероятности, были весьма примитивны, довольствовались ежедневной оплатой. Для бедняков это был хоть какой-то выход из положения.

Самые обездоленные были вынуждены просить милостыню. Они часто располагались на мостах или перед узкими воротами Сервиевой стены: в тесноте попрошайкам было легче добиться своего. Марциал в одной эпиграмме с удовольствием осуждает злословящего поэта – человека, с которым у него якобы не было ничего общего. Вот чего он ему желает:

Пусть, тот кто сто́лу презирает иль пурпур

И то, что должен чтить, язвит стихом дерзким,

Блуждает в Риме, изгнан с моста и склона,

И как последний хриплый нищий он просит

Себе дрянных кусков собачьего хлеба;

Пускай декабрь холодный и зимы слякоть

Доймут его, когда под сводом он мерзнет,

И пусть блаженной тех считает он участь,

Кого выносят, положив на одр Орка.

Когда же оборвется нить его жизни,

То пусть он в этот день грызню собак слышит,

Своим лохмотьем отгоняя птиц хищных,

Да и по смерти презрят пусть его просьбы,

И пусть Эак суровый бьет его плетью

И пусть Сисифа будет он горой сдавлен,

И жаждать будет в волнах болтуна старца,

И сам претерпит он поэтов все басни.

Когда ж веленьем Фурий скажет он правду,

Пусть, выдав сам себя, он: «Я писал!» – крикнет*, 6.

Орк был божеством подземного мира, ключ к которому хранил Эак, древний царь Эгины. Сизиф, бросивший вызов богам, обречен был вечно катить на гору огромный камень, который каждый раз, не достигнув вершины, скатывался вниз. Старика, обреченного на вечную жажду, звали Тантал.

Описание поэтом внешности другого нищего отсылает к философии киников и самому известному ее представителю – греку Диогену, который, не желая подчиняться общепринятым нормам, захотел жить и умереть в добровольной нищете, «как собака». Но, выбрав подобную жизнь, этот лохматый старый римлянин не стремился к ней ради обретения мудрости.

Он, кто стоит пред тобой в святилище нашей Паллады

Или же, Косм, у дверей нового храма торчит;

С посохом старец, с сумой, у которого комом седые

Волосы, кто до груди грязной оброс бородой;

Он, чей засаленный плащ свалялся на голой кровати;

Он, кому пищу за лай, встретясь, толпа подает, —

Киник, ты думаешь, он? Обманчива лживая внешность:

Он ведь не киник совсем, Косм. – «Ну, а кто ж?» – Сукин сын*, 7.

В третьей эпиграмме Марциал говорит еще об одном попрошайке, на этот раз не о старике, а о ребенке. Описывая шум никогда не спящего города, он упоминает «иудея, что уж с детства стал клянчить»**, 8.

Порой беднякам приходилось продавать себя, что отсылает к формам добровольного рабства. В трактате «О благодеяниях», определяя это понятие, Сенека рассуждает следующим образом: «Торговец приносит пользу городам, врач – больным, работорговец – рабам, которыми торгует»***, 9. Однако, по его мнению, эти услуги не были проявлением подлинного великодушия, поскольку работорговцами двигала жажда наживы. И все же мысль о том, что у них могли быть общие интересы с потенциальными рабами, небезынтересна. Юристы анализировали феномен добровольного отказа от свободы, причиной которого не всегда была крайняя нищета. Свободный и образованный человек мог, находясь в рабстве, добиться высокого положения в штате домашней прислуги, например должности казначея, что гарантировало бы ему несомненный материальный комфорт. Бедняки не претендовали на подобную работу, и богачи поручали ее только рабам, чтобы полностью их контролировать; злоупотребления казначея или управляющего могли караться смертью, и, если он был рабом, хозяину не приходилось обращаться для вынесения приговора в суд. В других случаях, по утверждению юристов, свободные люди становились рабами ad pretium participandum – с получением части денег от продажи. В качестве примера подобной жертвенности в письме к христианам Коринфа, написанном между 95 и 98 годами, римский епископ Климент упоминает христиан, которые во множестве «продавали себя в рабство, чтобы на вырученные деньги накормить других»10. Называть их «рабами по доброй воле» не совсем точно, но следует понимать, насколько трагична была судьба этих свободных людей. Чтобы обеспечить выживание своих близких, они отправлялись на рынок рабов, где договаривались с купцом о разделе выручки от продажи себя. Когда детей было невозможном прокормить,