Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

Все это заставляло нас предвидеть близость генерального сражения, и надеясь, что это сражение будет заключением кампании, мы жалели, что 1-й и 3-й гренадерским дивизиям не удается быть в деле, и смеялись от души над Гвардейским корпусом, который, по слухам, только что выступил еще из Петербурга.

Скржинецкий после дела при Добре притянул к себе отряд из Зимновода и отступил к Станиславову, Зимирский отступил к Стоядле. Прондзинский предлагал Хлопицкому, оставив Зимирского для охранения шоссе, ударить со всеми силами на Розена, опрокинуть его, разбить и зайти во фланг главным силам русской армии. Хлопицкий, напротив того, не хотел вступать в решительный бой прежде Грохова и послал на подкрепление Скржинецкого дивизию Шембека, на подкрепление Зимирского – часть кавалерии, притянул к себе Круковецкого и переехал сам в Пустельник. Подобные действия Хлопицкого заставили поляков подозревать впоследствии Хлопицкого в измене; и странно, эти слухи носились тогда и у нас; говорили, что Хлопицкий для того только и принял диктаторство, чтобы, дав несколько частных сшибок и потом сражение в виду самой Варшавы, уверить поляков в невозможности сопротивления русским и заставить их добровольно просить покорности у императора Николая.

В ночь на 6 февраля суждено было Переяславскому и Виртембергскому конно-егерским полкам испытать новую неудачу. Они остановились при д. Ендржеевой; у них шарахнулись лошади, оторвались от коновязей, разбежались и ⅓ конных егерей остались пешими. 6 февраля, с раннего утра, 1-й корпус двинулся вперед, занял Минск, оставленный неприятелем, имел небольшое дело при Стоядле с арьергардом Зимирского и, захватив два орудия, дошел до Дембевелки, но авангард его не мог достигнуть Милосны, потому что Зимирский остановился при Яновске. Чеодаев и Сакен дошли до Цыганки, выбили оттуда небольшой отряд, и он, не успев присоединиться к Зимирскому, прошел лесами на Станиславов и соединился со Скржинецким. Войска Розена, утомленные делом при Добре, начали наступление около полудня. Скржинецкий, постепенно отступая, держался на каждом шагу в лесных дефилеях и остановился на одной высоте с Зимирским при Окуневе.

Зальца и я поехали вслед за 1-м корпусом, чтобы занять биваки для дивизии при д. Стоядле, и, проезжая через Минск, увидели близ одного большого дома расхаживающего по двору главнокомандующего. Заметив нас, он махнул нам рукой, мы слезли с лошадей, отдали их казакам и подошли к нему. На дворе стояли два польские орудия.

– Я вас позвал взглянуть, – сказал Дибич, – на первые наши трофеи. Гейсмар потерял восемь орудий, два возвращено, шесть осталось за поляками; еще день, другой, и они за эти шесть орудий поплатятся всей своей артиллерией. Это следствие вчерашней вашей победы; гренадеры действовали славно! Скажите им от меня спасибо! Прощайте!

Заняв позицию при д. Стоядле и расположив дивизию, мы отыскали небольшой фольварок и поместились там с дивизионной квартирой. Дивизия сначала останавливалась в Янове, чтобы пропустить войска 1-го корпуса, затем в Минске, и потому, несмотря на небольшой переход, полки прибыли в Стоядле уже перед вечером, и только расположились, как наступила ночь, довольно темная. Полуэктов и весь штаб, собравшись в хорошенькой комнатке на фольварке, растопили камин, отыскали мальчика, который чистым и стройным голосом напевал: «наш Хлопицкий вояк смелый», и собирались пить чай. А я, не раздеваясь и не отдыхая, должен был отправиться в м. Минск за диспозицией. Со мной было человека четыре казаков, потому что старший адъютант Карпов просил меня сдать трех пленных, захваченных при Стоядле. Проезжая через лесок, отделяющий Стоядле от Минска, вдруг раздался выстрел, пуля просвистела мимо, потом другой и третий; казаки бросились в кусты и, к счастью, успели напасть на засаду, состоящую из пяти кракусов. Кракусами мы вообще называли дурно вооруженную милицию. Кракусы тотчас же сдались, число пленных увеличилось до восьми, и я, приехав в Минск, должен был хлопотать с ними часа полтора, пока успел сдать их офицеру, назначенному дежурным генералом. Отделавшись от него, я пошел к Нейдгарту. Нейдгарт сидел в узенькой, маленькой комнатке, похожей больше на коридор, и что-то читал.

– Поздно, любезный Неелов, я уже раздал приказание.

Я объяснил ему дело.

– Когда так, вам некогда переписывать диспозицию, она длинна, но скажите капитану Иванову, чтобы он дал вам готовую из запасных экземпляров. А как вы думаете, что я читаю?

– Не знаю.

– Смешно сказать, генерал-квартирмейстер действующей армии, в то время, когда армия так быстро двигается, читает роман. Что ваши гренадеры?

– Нетерпеливо желают нового боя и не хотят переменять рубашек до Варшавы.

– Славное войско! Удивительный дух.

– Как прикажете им сказать, когда будем в Варшаве? – спросил я полушутя.

– Скажите, любезный, дня через три непременно.

– Радостная весть!

– До свидания. Граф Толь вами очень доволен, и это делает вам большую честь, – прибавил он, поклонясь.

Местечко Минск хотя невелико, но ночью я едва мог отыскать квартиру Иванова. Комната, им занимаемая, была обширна, но нечиста и без пола; он ложился уже спать.

– Что вам угодно? – спросил он грубо.

Я передал ему приказание Нейдгарта.

– Да, конечно, здесь нет таких офицеров Генерального штаба, которые бы служили для вас писарями. Отчего вы опаздываете?

Я рассказал ему причину.

– У меня нет готовой для вас диспозиции.

– Если так, позвольте, я спишу сам.

– Ну да, вы будете сидеть здесь со свечой, не дадите мне спать целую ночь, а мне завтра вставать до свету.

– Но это необходимо.

– Не дам я вам переписывать.

– Позвольте хотя прочесть, я выпишу только то, что относится до нашей дивизии.

– Прочитать можете, но писать я вам решительно не дам.

Сказав это, он бросил на стол передо мной исписанный лист бумаги. Главный смысл диспозиции на 7 февраля заключался в том, что 6-й и 1-й корпуса наступают по прежним путям и авангарды их, под начальством Влодека и Лопухина, прибывают к Выгоде. Сакен соединяется с войсками 1-го корпуса, Чеодаев продолжает следование до Скроды. 2-я гренадерская дивизия останавливается у Милосны, гвардейский отряд у Дембевелки и кирасиры у Минска. Гейсмару, со 2-ю своею бригадою, приказано направиться к Карчеву и стараться переправиться по льду на левый берег, чтобы отвлечь внимание неприятеля и облегчить успех армии в предстоящем генеральном сражении.

Я хотел взять перо, чтобы выписать.

– Вам же говорят, – возразил Иванов, – что я хочу спать и выписывать некогда.

Видя, что дальнейшие просьбы будут бесполезны, я понадеялся на свою память и возвратился на фольварок.

– Что? – спросил Полуэктов. – Какая диспозиция?

Я рассказал ему диспозицию и историю с Ивановым.

– Эх, братец, помилуй! Как же без диспозиции, где же все упомнить?

Зальца также досадовал, но я досадовал более и на Иванова, и на несправедливые себе упреки, тогда как они отдыхали и давно уже легли спать, а я все хлопотал и возвратился совершенно измученный.

7 февраля, лишь только стали мы выступать, как начали раздаваться пушечные выстрелы в авангарде графа Палена, и выстрелы становились