Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

чаще. Не доходя д. Дембевельки, вышла справа нам наперерез бригада 1-го пехотного корпуса под командой генерал-майора Неелова. Здесь возник вопрос, надобно ли нам остановиться и пропустить ее мимо себя или нет. Этот вопрос я разрешил тем, что весь 1-й корпус должен следовать впереди нас. Полуэктов подосадовал, что мы, вероятно, рано выступили, и тем бы все и кончилось, если бы не встретился тотчас же другой вопрос, должны ли мы также пропустить и обозы 1-го корпуса, или всем обозам назначено следовать за войсками? Этого я решительно не помнил, но, соображая смысл диспозиции, доказывал, что обозы должны следовать за гвардейским отрядом. Генерал Неелов также не имел при себе диспозиции, не помнил ее, но утверждал в противном. Пока мы рассуждали и спорили, войска столпились, обозы начали загромождать дорогу, как вдруг показался фаэтон с Дибичем и Толем. Нейдгарт и весь штаб ехали назади верхами.

– Стой! – закричал Дибич. – Это что за беспорядки! Дивизионного квартирмейстера!..

– Барона Зальца? – закричал Толь.

– Неелова! – закричал Нейдгарт.

Я был как нарочно в нескольких шагах, и потому первый предстал перед Дибичем, готовясь не только к выговору, но и ожидая Бог знает чего.

К счастью моему, в эту минуту прискакал из авангарда Палена Генерального штаба поручик Миллер.

– Ваше сиятельство! – сказал он Дибичу. – Граф Пален приказал вам доложить, что неприятель начинает останавливаться в Милосне, готовится там держаться упорно, войска его подкрепляются новыми силами, и потому граф Пален…

– Сейчас еду сам, – вскричал Дибич, – прочь с дороги! Раздайся! – и ускакал, сопровождаемый своей свитой.

Я вздохнул свободнее. Зальца скоро отыскал у одного офицера главной квартиры диспозицию, мы уверились, что обозы 1-го корпуса должны идти вместе с нашими за гвардейским отрядом, и потому все приведено было в порядок и мы продолжали следовать далее. Гром орудий становился сильнее, слышна была даже ружейная перестрелка, и все это громким эхом отзывалось по сосновому бору. Зальца поехал посмотреть, что делается впереди.

– Нас обходят! – вдруг вскричал Полуэктов, когда эхо от переката орудий отдалось влево.

– Ваше превосходительство! Надобно принять меры, – прервал Фрейган.

– Помилуйте, откуда обходят? Это эхо! – заметил я.

– Какое эхо! Что ты толкуешь, я не знаю, что эхо и что выстрел.

– Покажите карту, – сказал Фрейганг.

Я подал ему карту.

– Ну, так и есть, Борис Владимирович, посмотрите! Вот слева дорожка, нас атакуют, а мы что будем делать с походной колонной. Ваше превосходительство! Прикажите вызвать застрельщиков?

– Да, вызывай, да скорее; а ты, Неелов, подай мне сейчас в голову колонны артиллерию.

– Против кого вы хотите действовать, ваше превосходительство? Впереди нас 1-й корпус.

– Я вам приказываю.

– Ваше превосходительство, – возразил я, – если застрельщики откроют огонь, приняв отсталых людей 1-го корпуса, рассыпавшихся по лесу, за неприятелей, произойдет суматоха. Артиллерия должна прикрываться войсками и идти в интервалах полков, как же выдвигать ее вперед? Это значит, если бы нас обошли в самом деле, она была бы захвачена первая, без выстрела с ее стороны.

– Я вам приказываю, – повторил опять Полуэктов, – слышите?

Нечего делать, надобно было повиноваться. Восемь орудий выехали вперед, застрельщики рассыпались, я объезжал цепь, приказывал не стрелять, убеждая, что неприятеля нет, что перед нами 1-й корпус; но, признаюсь, не был покоен, опасаясь, что Нейдгарт или Толь, возвращаясь назад, заметят беспорядок нашего движения и потребуют меня снова к объяснению.

По приближении к Милосне, когда мы уже шли совершенно за хвостом 1-го пехотного корпуса и Полуэктов убедился, что с фланга не предстоит никакой опасности, и что это отзывается действительно эхо, артиллерию снова вдвинули в интервалы полков и созвали застрельщиков. Встретивший нас Зальца сказал, что дело под Милосной было жаркое, потери с обеих сторон значительные, но Милосна занята и Пален продолжает преследовать неприятеля далее. Он также объявил Полуэктову приказание Толя никак не отставать от хвоста 1-го корпуса и идти за Милосну самыми густыми колоннами, не растягиваясь. В Милосне должны были присоединиться к дивизии полки Чеодаева. Милосна лежит в долине, окруженной горами, покрытыми лесом, и состоит из большой деревни, в которой было несколько каменных двухэтажных домов.

Спускаясь с горы по шоссе, мы могли видеть как всю Милосну, так и шоссе, пролегающее по прямому направлению за Милосной; это шоссе тянулось в гору и разрезывало густой сосновый бор; по нем двигались непрерывной цепью войска Палена. Вступая в Милосну, мы нашли там множество убитых, валявшихся на дороге, и раненых, которые с жалобным стоном взывали о помощи; но это был еще слабый очерк той страшной картины, которая вскоре представилась нашим глазам. Раскат грома орудий и перекаты ружейной перестрелки не умолкали ни на минуту; все сливалось в какой-то страшный гул, потрясающий окрестности. Пален преследовал; неприятель держался на каждом шагу, его артиллерия, медленно отступая, постоянно обстреливала шоссе, и будучи постоянно расположена на местности, командующей над местностью, где помещалась русская артиллерия, поднимавшаяся в гору, производила ужасные опустошения в колоннах Палена. Это дефиле тянулось на семь верст, и сосновый бор, его образующий, был так част, что только рассыпанная пехота могла сквозь него пробираться. По мере движения Палена вперед начали вступать в дефиле и мы. Трупы валялись на каждом шагу; раненые попадались нам навстречу целыми сотнями; офицеры, солдаты, русские, поляки, все было вместе, кто был без руки, кто без ноги и, не имея возможности идти, полз; там ехали целые фуры, нагруженные ранеными; они лежали друг на друге кучами в совершенном беспорядке, у кого раненая рука или нога, выпав из фуры, билась о край фуры или колеса, кто бился просто головой, и все это печальное шествие, тянувшееся непрерывно, проводило за собой ручьи крови. Стон, крики отчаяния, заглушаемые громом сражения, раздирали сердце и наполняли душу каким-то тяжелым, неприятным чувством. Несколько раз мы повторяли друг другу: «Сохрани Боже быть еще в резерве, в авангарде идешь смело, видишь перед собою одни успехи, радостные и оживленные лица, а вся грустная и печальная сторона сражения остается назади; напротив того, в резерве видишь перед собою все ужасы смерти, страдания, превышающие всякое описание, и поневоле западает на сердце страх и теряется мужество». Мы сознавались, что храбрость, одушевлявшая нас под Калушином, начинала пропадать. Мы стали даже разуверяться в искусных соображениях Дибича; «брать лбом», говорили мы, это немудрено; но почему не сделать было какого-либо обхода, чтобы заставить неприятеля отступить без упорного сопротивления. Мы досадовали, почему Литовский корпус не был направлен быстрее, чтобы выйти во фланг неприятелю, и не догадывались, что Литовский корпус, проходя таким же дефиле, встретил те же препятствия; гром орудий Литовского корпуса достигал до нас мало и казался также не более как эхом выстрелов, раздававшихся впереди. Два пути вели к Варшаве и по обоим путям наступали войска