Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

– Да зачем я поеду? Что я скажу, ваше превосходительство? – заметил Поливанов.

– Скажи, братец, что нас обходит неприятельская кавалерия.

– Помилуйте, ваше превосходительство, с чего вы взяли? – сказал Зальца.

– С чего я взял! Разве ты не слышишь влево ржание лошадей и конский топот?

– Конского топота не слышу, а лошади ржут гусарской дивизии Лопухина, которая впереди нас.

– Рассказывай, братец, – поезжай, Поливанов.

Поливанов поехал.

– Слышишь, Петр Иванович! – сказал Полуэктов, обратясь к Фрейгангу.

– Да, да, ваше превосходительство, кажется точно…

– Так прикажи же стать твоим войскам в ружье, вы, Михайло Иванович, – прибавил он, обратясь к Чеодаеву, – сделайте то же, и выстройте батальонные каре от кавалерии; а вы, Зальца и Неелов, расположите мне эти каре в шахматном порядке, чтоб они могли взаимно друг друга обстреливать.

Фрейганг засуетился; Чеодаев также пошел делать распоряжения; Бушена не было, он остался комендантом в каком-то местечке, и 2-й бригадой командовал полковник Циммерман.

– Ваше превосходительство, – сказал Зальца решительно, – если бы неприятель и в самом деле обошел нас, то, встречая его ночью таким образом, каре будут скорее стрелять по своим.

– Извольте исполнять мои приказания, – возразил Полуэктов еще решительнее.

– Это из рук вон, – сказал Зальца довольно громко.

– Неужели мы в самом деле будем так строиться? – спросил я у Зальца.

– Нечего делать, будем исполнять.

Войска построились, и около трех часов стояли под ружьем, но неприятель не показывался, а Полуэктов расхаживал по шоссе и говорил с Фрейгангом. Возвратился Поливанов.

– Ну что? – спросили мы в один голос.

– Разумеется ничего; Толь смеется.

– Как! Что! Расскажи! – возразил Полуэктов.

– Толь спал, я приказал его разбудить.

– И прекрасно!

– Меня ввели в его спальню, подали свечу; генерал Полуэктов, – сказал я, – приказал доложить вашему сиятельству, что гренадер слева обходит неприятельская кавалерия.

– Пусть обходит, – сказал он, рассмеявшись, поклонился мне и задул свечу.

– Только?

– Только.

– Прикажите же войскам составить ружья и ложиться спать, кажется, и в самом деле ничего нет.

Диспозиция на следующий день заключалась в самых коротких словах: «Войска остаются на своих местах». Поэтому мы предположили, что фельдмаршал или намерен дать отдых войскам, чтобы оправиться после понесенных потерь, или выждать присоединения Гренадерского корпуса, и последнее мнение оказалось справедливым. Не раз, однако же, говорили мы о том, что промедление может усилить польские войска, и что кажется лучше было бы, не мешкая, снова атаковать, пользуясь предшествовавшими успехами, и, так сказать, не давая полякам отдыха, поколебать вконец нравственную силу их армии и заставить сдаться. Обстоятельства, казалось, вполне этому благоприятствовали. Перед боевыми нашими линиями, которые составляли корпуса Розена и Палена, представлялась местность ровная и покрытая только частью селением Гроховом и Гроховским лесом, простирающимся узкой полосой от Грохова к Кавендзину. На этой-то местности, примыкая правым флангом к болоту, покрытому кустарником, была расположена вся армия Хлопицкого, прикрывая, таким образом, Прагу и имея у себя в тылу Вислу с одним мостом. Висла хотя еще была покрыта льдом, но трудно уже было надеяться на прочность этого льда, в особенности при сильном столплении войск. И потому польская армия, защищающая Варшаву, находилась в самом невыгодном для нее положении, и, будучи опрокинута, могла подвергнуться совершенному истреблению. Поляки также ожидали нападения на другой день, но, не видя другого средства защитить Варшаву, готовились с отчаянным мужеством или выдержать натиск и отстоять независимость, или пасть со славой в виду своей столицы. Но Дибич судил другим образом: он хотел вступить в бой не иначе, как имея на своей стороне все условия несомненного успеха. Войска оставались на тех же местах пять дней по 13 февраля, и все пять дней продолжалась почти беспрерывная канонада; мимо нас провозили беспрестанно подбитые лафеты и орудия и заменяли их новыми из резерва; порой завязывался огонь в цепи аванпостов, преимущественно на нашем правом крыле, но ничего решительного ни с той, ни с другой стороны не было. Здесь трудно себе объяснить впоследствии одно весьма важное обстоятельство. По приказанию ли главнокомандующего, или по собственному распоряжению Розена, для того может быть, чтобы избежать беспрестанно возобновляющейся перестрелки в аванпостах, Литовский корпус на другой день нашего прибытия под Грохов отодвинул несколько назад свои аванпосты и очистил Гроховский лес. Это было важной ошибкой, за которую нам пришлось дорого поплатиться.

В польскую армию прибыл в это время генерал Уминский, который был замешан в заговоре в 1825 и 1826 годах, содержался в Глогау, но как-то оттуда ускользнул, услышав о восстании Польши, и получил в командование кавалерийскую дивизию Вейсенгофа. Прондзинский предлагал Хлопицкому, пользуясь бездействием Дибича до прибытия гренадер князя Шаховского, усилить левое крыло польской армии, двинуться от Кавендзина к Домбровой горе, атаковать во фланг Розена, отбросить его на корпус Палена, и, угрожая зайти в тыл русской армии, принудить ее к отступлению или притеснить к болоту и нанести ей поражение. Хлопицкий находил этот план слишком смелым, говорил, что вместо того, чтобы им отрезать отступление русской армии, Дибич двинет 1-й корпус вперед, Пален опрокинет ослабленный их правый фланг и отрежет их скорее от Варшавы, и оставался при действии оборонительном. Дибич, с своей стороны, понимал сделанную ошибку, дав направление князю Шаховскому на Ковно, тяготился выжиданием, но, не решаясь вступать в бой до прибытия гренадер, обратил главное внимание на скорейшее их присоединение. Князь Шаховской 5 февраля прибыл с первым эшелоном только в Ломжу и соединился с отрядом генерала Мандерштерна, который должен был составить его авангард; единственной связью его с главной армией служил один казачий полк, высланный Дибичем еще из Венгрова на правый берег Буга. Генерал фон Фрикен с полком графа Аракчеева оставлен в Августове для сохранения спокойствия в этом воеводстве. Дибич 6 февраля отправил адъютанта своего, ротмистра Муханова, с 50 казаками на правый берег Буга с приказанием к князю Шаховскому следовать форсированными маршами, уничтожить заготовленные поляками магазины в Остроленке, Рожанах и Пултуске, и прибыть к 11 февраля непременно в Сиероцк. Муханов нашел 8 февраля князя в Остроленке; магазин там был уже сожжен самими поляками и мост через Нарев разломан. Мандерштерн поспешил поправить мост, и Шаховской двинулся далее. Опасаясь, что гренадеры могут быть остановлены на переправе через Буг, Дибич после сражения при Вавре 8 февраля отрядил генерала Сакена с уланской бригадой и одним батальоном пехоты через Марки к Зегржу, чтобы овладеть там мостом; но при Зегрже устроены были с обоих берегов предмостные укрепления, занятые уже частью пехоты, присланной из Модлинского гарнизона. Сакен выждал приближения Мандерштерна, чтобы одновременно произвести с ним атаку с обоих берегов. Прибыв к Зегржу, князь был в большом затруднении, каким образом переправить свою артиллерию, которой у него, с батареями 2-й гренадерской артиллерийской бригады, было 56 орудий. Но Мандерштерн, следовавший впереди, перешел по льду, напал на предмостные укрепления