Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

Я поскакал, а Полуэктов, поворотив лошадь, возвратился к главной квартире.

– Что Борис? – спросил Зальца, когда я возвратился.

– Не едет.

– Охота вам его звать, – заметил Полторацкий.

– Съездите же еще, – сказал мне Зальца, – да не пропускайте адъютанта генерала Фрейганга к главнокомандующему; он беспрестанно посылает его, чтобы просить подкреплений, начитавшись, что худой тот генерал, который не имеет резерва, и мы никак не можем убедить его, что об этом должен теперь заботиться главнокомандующий, а не он, который со всем своим войском оставляет часть боевых линий.

Я поехал, воротил адъютанта и встретился с Нейдгартом.

– Где ваши полки?

– Еще в лесу.

– Скажите же, любезный, чтобы они, заняв лес, держались в его опушке и никак не выходили в поле до приказания.

Но когда я возвратился к полкам, они вышли уже из опушки и выстроились. В тылу у них тянулась глубокая канава, впереди стояли массы неприятельской кавалерии, так что при малейшем отступлении в опушку они могли бы быть стоптаны. Посоветовавшись с Зальцем и Полторацким, мы решили, что вперед подаваться до приказания не надобно; но и двигаться назад невозможно. Притом, если мы не знали по опыту, то твердо знали по преданиям, что русские войска как смело и стройно наступают, так беспорядочно и робко отступают (?); следовательно, при малейшем приказании отодвинуться назад всеми бы овладел панический страх, все бы смешалось, побежало и доставило бы верную победу польской кавалерии. Однако же, я опять должен был поехать, чтобы объяснить положение дела Нейдгарту и сказать ему, почему не мог исполнить его приказания; но, к несчастью, меня уже обогнал адъютант, посланный вновь Фрейгангом, и начал просить у главнокомандующего подкрепления.

– Где Фрейганг? – вскричал Дибич.

– За лесом.

– Кто ему приказал выходить из лесу?

– Не я ли, Неелов, посылал вас, – сказал громко и с досадой Нейдгарт, нарочно, чтобы главнокомандующий слышал, – с приказанием не выходить вашим полкам из лесу.

Я хотел объяснить.

– Шпоры! – закричал мне Дибич. – Скажите генералу Фрейгангу, если он осмелится на шаг выйти из лесу прежде приказания, я его расстреляю.

Я медлил.

– Шпоры, сударь! – закричал Дибич. – Шпоры!

И я, нечего делать, видя, что не успею в своем намерении, помчался отдать такое приказание, которое было неисполнимо.

В лесу моя лошадь завязла в канаве, я соскочил с нее и, поручив отсталому карабинеру, если можно, ее вытащить и привести ко мне, пошел пешком. Сделав шагов сто, я повстречался с каким-то полковником в сюртуке дежурного штаб-офицера.

– Что вы это здесь ходите, – заметил он, – когда ваш полк впереди.

– Я вез приказание главнокомандующего, – отвечал я, – но моя лошадь завязла в канаве, и, кажется, ее не вытащат.

– Экая важность, лошадь! У других рвут руки и ноги, и то не жалуются.

Мне стало досадно, и я пошел далее, не возражая ему.

Выйдя на поле, я увидел, что перед дивизией стояли те же сильные массы неприятельской кавалерии и батарея, а дивизия, для того чтобы менее терпеть от выстрелов, лежала. Одни только Зальца и Полторацкий расхаживали важно перед войсками; Зальца с трубкой в зубах и подпершись руками в бока, а Полторацкий, прихрамывая и потирая свою правую ногу, страдающую ревматизмом. Генералу Фрейгангу оторвало конец уха, и он уехал с поля сражения. Рейценштейн также скрылся; ранен ли он был – не помню, только четырьмя полками командовал уже 3-го карабинерного полка подполковник Гурьев, или, лучше сказать, Зальца и Полторацкий.

– Молодец! Молодец! – закричал Зальца. – Он так же смело, как и мы, ходит под огнем батареи. Ну что?

Лишь только я успел все пересказать, как прискакал лейб-гвардии Конно-егерского полка полковник Корф, состоящий при графе Толе, и знакомый мне по Новгороду.

– Граф Толь, – сказал он, – приказал полкам быть готовыми идти вперед.

– Бог знает, кого слушать! – сказал Гурьев. – Один говорит вперед, другой назад, ничего не поймешь.

Я объяснил Корфу приказание главнокомандующего и невозможность его исполнить.

– Я спрошу опять у графа Толя, он здесь вправо на батарее, – сказал Корф, и, возвратившись через несколько минут, потребовал меня к Толю.

К счастью, карабинер вытащил из канавы мою лошадь, привел ее, и я мог ехать; Зальца и Полторацкий поехали вместе со мной. Толь стоял у батареи из 24-х орудий, любовался, когда наши ядра и гранаты расстраивали неприятельские колонны, и казался в веселом расположении духа.

– Что вам главнокомандующий приказал? – спросил он меня.

Я рассказал.

– А вы что приказали?

Я объяснил, почему было нельзя исполнить повеления главнокомандующего.

– Хорошо! Дело! Теперь этого и не нужно; линии выровнялись, мы сейчас наступаем. Каково действует наша артиллерия! Спасибо, ребята! Славно! Третье орудие сделало страшную суматоху у поляков, вот так, и второе! И четвертое! Браво, молодцы артиллеристы!

Зальца и Полторацкий хотели воспользоваться добрым расположением его духа и вступить с ним в разговор.

– Большие потери во второй дивизии, – сказал Зальца.

– Человек по триста в полку, – прибавил Полторацкий.

– Подите прочь! – закричал Толь. – Что вы глупости говорите; в сражении не говорят о потерях.

Зальца и Полторацкий замолчали.

– Видите вы вот эту трубу на горизонте? – сказал Толь, обратясь ко мне. – Это корчма, составляющая крайний двор Большого Грохова; ведите свои полки прямо на нее, пройдете ее, идите дальше по тому же направлению, пока я не пришлю приказания; неприятеля гоните застрельщиками; мало застрельщиков, двигайте колонны и опрокидывайте, обхода не бойтесь! Двигается вся линия, ступайте!

– Ведите же, – сказал мне Зальца, – а я съезжу да посмотрю, что делает 1-я бригада. – И он с Полторацким скрылся. Мне казалось, что они были раздосадованы Толем, и в особенности Зальца, тем, что Толь отдавал приказания мне, а не ему. Полковника Корфа с этой минуты никто не видал; он пропал без вести, но, вероятно, был убит.

Возвратясь к полкам, я передал повеление графа Толя Гурьеву; он повиновался беспрекословно; но командир 4-го карабинерного полка, подполковник Загряжский, решительно отказался идти вперед и увел свой полк, как мы его ни уговаривали, назад в лес. Жаловаться на него Толю – досталось бы всем; Толь рассердился бы, движение наше замедлилось, а потому мы пошли с тремя полками; неприятель заметно начал отступать по всей линии; но и теперь не умею себе объяснить, как мы, двигаясь влево, не столкнулись с войсками 1-го корпуса, находящегося у нас на левом крыле; вероятно, он в это время не начинал еще отступления, и мы прошли перед ним, но твердо помню одно, что мы, рассыпав стрелков, и подкрепляя их иногда колоннами, теснили неприятеля и вышли на шоссе при Большом Грохове. Здесь, к большому моему удовольствию, приехал Циммерман, который только что возвратился из м. Минска и принял команду над отрядом. Как полковой командир и полковник, он имел более весу, и с ним легче было сговориться, потому что он лучше понимал дело. Следуя далее и продолжая гнать неприятеля, мы начали замечать, что