Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

в связь с Гренадерским корпусом и поступили уже в команду князя Шаховского. 1-я бригада присоединилась к дивизии. В отряде у цесаревича осталась одна его гвардия. Полуэктов досадовал, что он опять под командой у князя Шаховского, и вспоминал, как о блаженном времени, когда мы действовали отдельно от корпуса.

– Там, братец, – говорил он, – нас никто не засторонивал; мы были все на виду, как есть, а здесь пойдут интриги и Бог знает что…

Полуэктов отчасти был прав в отношении нас, но не в отношении себя; корпусная квартира явно уже досадовала на наши успехи и на то, что каждый из нас был представлен к двум наградам, тогда как они к одной. Полуэктов же, действуя отдельно, скорее обнаружил свою неспособность, и, после Гроховского сражения, уронил себя как в глазах начальства, так и в общем мнении. Правда, главной виной был он сам, но виноваты и мы, в особенности его адъютанты: мы везде распускали слухи о его действиях. Мы не сообразили тогда, что вредим этим более себе. Полуэктов был щедр на представления, а мы своими рассказами поселяли мало уважения к этим представлениям, и следствия были для нас неблагоприятны.

Дивизии нашей раз пять приказывали подвигаться вперед на полверсты, вероятно для того, чтобы более притеснить к Висле легкие польские войска, оставшиеся на правом берегу, или для того только, чтобы переменять место. Но это доставляло солдатам большую работу. При каждом таком передвижении Полуэктов требовал меня к себе с картой, и я находил у него генерала Фрейганга.

– Покажи, золотой мой, нам на карте, – говорил Полуэктов, – куда мы теперь перешли?

– На карте все там же стоим, потому что карта у меня семь верст в английском дюйме.

– Ну, вот, ваше превосходительство, хорош офицер Генерального штаба, – прерывал Фрейганг. – Все там же стоим! Когда мы точно уверены, что перешли ведь, перешли, ваше превосходительство!

– Перешли, Петр Иванович, действительно перешли.

– Ну, и вы согласны, что перешли? – спрашивал Фрейганг, обращаясь ко мне.

– И я согласен, что перешли, – отвечал я.

– Ну, покажите же на карте, куда?

– А на карте все там же стоим.

– С вами не столкуешь, батюшка! – говорил Фрейганг, и я уходил от них.

Погода стояла сырая и туманная; снег шел попеременно с дождем, но порой было и холодно. Гроховское поле представляло картину самую грустную: от окрестных деревень оставались одни печи с высившимися над горизонтом трубами; на поле, несмотря на беспрестанную уборку тел, все еще валялось множество нагих трупов; раненые лошади или стояли одиноко, ожидая голодной смерти, или истекали кровью; они едва перепрыгивали на трех ногах и ели замерзшую траву, вырывая ее из-под тонкого слоя снега, покрывавшего поля. Воздух был смраден, тучи дыма стлались над биваками. В армии царствовало глубокое молчание, холод, уменьшенная дача сухарей, недостаток в мясе, заношенное белье, открывшиеся болезни, бездействие после беспрерывных передвижений и обманутая надежда в скором окончании военных дел, – все это распространяло уныние, и солдаты, завернувшись в шинели, спали близ разложенного огня по целым дням и ночам, поручая одному из своего кружка дежурить, чтобы пламя не охватило их во время сна; другие, просыпаясь, сбрасывали с себя все до рубашки, чтобы избавиться от насекомых, и ходили по целым часам голыми. Притом неприятельские войска стояли от нас так близко, что нередко пули с аванпостов попадали в самые биваки и заставляли засыпать кого-либо навек. По гроховскому полю опасно даже было проезжать, потому что солдаты, не умея или ленясь разряжать свои ружья, беспрестанно выходили за биваки и стреляли по всем направлениям, и никакие строгие приказания не могли отучить их от подобного способа разряжения ружей. Мы также проводили все время, не снимая ни сюртуков, ни шарфов; лошади не выходили из-под седла; при малейшей тревоге в цепи надобно было тотчас же скакать туда, узнавать, что там делается, и распорядиться. Эти тревоги повторялись по несколько раз в сутки, и теперь трудно даже себе объяснить, как могло все это выдерживать здоровье. Чай мы пили по несколько раз в день, и признаюсь, чай был единственной отрадой, в особенности для меня, не знающего вовсе никакого вкуса в вине. Рейценштейн постоянно ухаживал за Поливановым; Поливанов постоянно показывал ему нерасположение. Мы смотрели на Рейценштейна и дивились. Иногда мы ездили с Полуэктовым обедать к командиру 1-й гусарской дивизии, светлейшему князю Лопухину. Он возил за собой огромную кухню, платил 14 000 р. французу-повару, ел на серебре и кормил нас такими обедами, несмотря на недостаток запасов, существующий в армии, что этими обедами можно было лакомиться и в столицах. Порою рассказы о прошлых действиях оживляли наши беседы; так, например, мне пришел теперь на память один анекдот: Е-ского полка подпоручик К., бывший мой профессор математики в юнкерской школе, когда его ранили близ гроховского леса, бросился назад, во весь дух крича: «Батюшки гренадеры! Поддержите!» – «Ваше благородие, подождите, не догоним», – отвечали гренадеры, пытаясь догнать его. Понравилась мне также здесь находчивость одного гренадера, когда другие солдаты обступили кибитку маркитанта-жида. Один гренадер вздумал воспользоваться этим благоприятным временем и украсть у жида лошадь; тихо отвязал ее от кибитки и повел. Жид, заметив это, закричал «гвалт!» и бросился догонять его. Гренадер, нимало не смешавшись, возвратил ему назад лошадь, прибавя: «Собака ты, жид, я хотел напоить ее, а теперь пусть остается непоеной». Но когда жид, возвратив свою лошадь, пришел к кибитке, половина его товара была уже вытаскана.

Между тем 2-й и 3-й эшелоны Гренадерского корпуса прибыли также к Грохову; 6-й карабинерный полк с резервной артиллерией перешел из Белостока в Дембевелки и присоединился к своей дивизии. Гренадерский корпус был в полном своем составе, исключая 1-й бригады 3-й гренадерской дивизии, остававшейся в Вильно, и графа Аракчеева полка, оставшегося в Августове. В польской армии произошли также перемены: Зимирский убит, Шембек удален, с назначением главнокомандующим Скржинецкого, Круковецкий удалился сам, и потому пехотными дивизиями назначены командовать генералы Рыбинский, Гелгуд, Малаховский и Мюльберг и кавалерией – Любинский и Уминский. Скржинецкий, желая, однако же, прежде нежели он примется за оружие, испытать, не возможно ли все окончить переговорами, послал к Дибичу парламентером подполковника графа Мисиельского, который прежде революции служил майором. Дибич, перенесший уже главную квартиру в Милосну, принял его в гроховской корчме, на квартире графа Палена. Очевидцы рассказывали, что главнокомандующий принял его сначала ласково и увел за двери в другую комнату, но тонкая дверь позволяла слышать их разговор Палену, Толю, Нейдгарту и другим лицам, которые находились в передней комнате. Сначала говорили о средствах обеих армий. Польский парламентер доказывал, что польские войска имеют старых и опытных генералов наполеоновских; Дибич, напротив того,