Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

Гроховское сражение, несмотря на долгое к нему приготовление, произошло, можно сказать, случайно, тогда как его ни с той, ни с другой стороны не ожидали; поэтому все действия Дибича в этом сражении были как-то неопределительны. Войска Палена действовали превосходно, гренадеры наши также; но Дибич не воспользовался их успехами; во всем сражении являлся какой-то беспорядок; все суетились, приказания отдавались бессвязные, войска часто не знали, куда направляться и чего от них требуют. В польской армии, говорят, были те же самые беспорядки – приказания Хлопицкого часто изменялись генералиссимусом Радзивиллом, не понимавшим военного дела и не вникавшим в настоящее положение обстоятельств. Частные начальники не знали поэтому, что делать; но дивизионные начальники Шембек, Круковецкий и Зимирский удерживали еще войска в порядке; когда же Зимирский был убит, лес был занят нами, а когда Хлопицкий, искавший смерти, тяжело ранен в ногу, беспорядок начал распространяться более и более, и один только Скржинецкий своей храбростью и распорядительностью мог заставить войска удерживаться до вечера. Потеря русских в сражении под Гроховом простиралась до 9500 человек; со стороны поляков несколько более. Поляки в ночь перешли пражский мост, оставили авангард в пражском предмостном укреплении; избрали вместо Хлопицкого главнокомандующим Скржинецкого и ожидали на другой день, что Дибич или будет штурмовать Прагу, или переведет свою армию по льду, потому что Дверницкий и Крейц позднее этого числа переходили через Вислу с батарейными орудиями, или прикажет немедленно разрубить лед, наведет понтоны и вступит в Варшаву; но у Дибича не было настолько предприимчивости в характере. На другой день он послал генерал-инженера Дена осмотреть верки Праги и, несмотря на то что Ден приехал с донесением, что верки слабы, рвы неглубоки и Прагу легко можно штурмовать, ни на убеждения Толя, Дибич говорил, что он не хочет, подобно Суворову, жертвовать напрасно тысячами людей и что довольно и Гроховского сражения. Он не принимал в соображение, что продолжение кампании может повести за собой большие потери, и вместо того, чтобы действовать решительно, писал к военному министру и просил о скорейшем доставлении осадной артиллерии. Но военный министр отвечал, что осадный парк находится в Риге, и что хотя дано ему Высочайшее повеление отправиться к армии, но так как в настоящее время он не снабжен лошадьми и дороги по весенней распутице находятся в дурном состоянии, то едва ли он может скоро прибыть к армии. Мы терялись в соображениях, в догадках и в заключениях. Для чего медлит главнокомандующий, говорили мы, какая его цель: лед на Висле с каждым днем портится более и более, скоро переправа через Вислу и для легких войск сделается невозможною, и тогда если возьмем и Прагу, то двигать войска по одному пражскому мосту, когда он может быть обстреливаем сотней орудий, наставленных на высоком крутом правом берегу, где находилась Варшава, было бы безрассудно. Тогда еще никому и в голову не приходило, что мы отступим от Варшавы и Гроховское сражение не поведет за собой никаких последствий. Генерального штаба штабс-капитан Жеребцов, выразившийся, вероятно, не совсем осторожно в письме к родным о распоряжениях главнокомандующего, был выслан из армии. Я, напротив того, веровал еще в высокие дарования Дибича, и мое письмо, писанное домой на барабане под снегом, дошло исправно, и как я узнал после, доставило много удовольствия родным.

15 февраля я поехал в корпусную квартиру Гренадерского корпуса и нашел князя, Набокова, Гурко, других генералов, адъютантов и офицеров Генерального штаба за общим обедом в соломенном полуоткрытом шалаше. Князь, Гурко, Зедделер и весь штаб встретили меня с такой радостью, с какой встречают только самых близких родных и друзей после долгой разлуки. Князь усадил меня против себя, заставил рассказывать о действиях 2-й гренадерской дивизии, интересовался каждой мелочью, и я, пробыв там часа полтора, снова возвратился на биваки и нашел, что Полуэктов писал представления и представлял меня к Владимиру с бантом. Адъютанты князя, между прочим, рассказывали, что нападение Янковского и Малаховского 13 февраля с рассветом на Бялоленку было такой для них неожиданностью, что они едва успели спастись сами и вывезти свои вещи. Шредер, дивизионный квартирмейстер Набокова, потерял, однако же, при этом все свои вьюки, и у него осталась одна легонькая летняя шинель из всего платья. К довершению его досады, главнокомандующий не приказал представлять его ни к какой награде за то, что дивизия Набокова, против всех военных соображений, предприняла обойти правый фланг неприятеля и сделать фланговое движение. Но что мог сделать дивизионный квартирмейстер, когда здесь находились корпусный командир, начальник штаба и обер-квартирмейстер? Этим Дибич, конечно, хотел упрекнуть князя и высказать ему чем-нибудь свое неудовольствие. Но подобный упрек был для князя более оскорбительным, нежели всякий другой и недостоин был Дибича. Князь Шаховской, всеми обвиняемый, нашелся даже вынужденным написать оправдательное письмо к Государю. Государь отвечал ему через главнокомандующего, что он знал его всегда за прекрасного генерала, не переменил о нем и теперь мнения, и в настоящих обстоятельствах нисколько не винит его. Это письмо сделало Дибича врагом Шаховского.

Вечером приехал к нам на бивак генерал-майор Мартынов, бывший мой полковой командир, когда я еще служил юнкером, и командовавший теперь 2-й бригадой в 3-й гренадерской дивизии. Он обедал у Шаховского, когда я там был, но я к нему не смел отнестись, не думая, что он меня помнит, и потому что, исключая выговоров и упреков, никогда от него ничего не слыхал. Я лежал в шалаше и притворился, что сплю. Циммерман, Поливанов и он поместились у огня, который горел перед шалашом.

– Кто это спит? – спросил Мартынов.

– Неелов, – отвечал Поливанов.

– А! Он нынче стал важный человек; я был свидетелем, с каким восторгом его встретил князь и вся корпусная квартира. Я хотел бы его видеть, хоть он нынче и не узнает меня.

– Неелов, – сказал Поливанов.

– Ах, извините, ваше превосходительство, – начал я, как будто что проснувшись и вставая.

– В чем извинить? Я очень рад вас видеть, – сказал Мартынов, подавая мне руку и целуя меня. – Вот где встретились. Вы узнали меня?

– Мудрено мне вас не узнать.

– Отчего же у князя вы ко мне не подошли?

– Я не знал, приятно ли это будет вашему превосходительству.

– Разумеется, приятно, – перебил он. – Я вас оставил юнкером, худеньким, слабеньким, который плохо делал ружьем. Видите теперь, что я недаром вас распекал, я хотел вашей же пользы.

Я не был с этим согласен, но не противоречил.

16 февраля перевели нас на новый бивак, правее шоссе, и мы вошли