Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

составляем собою оконечность левого крыла нашей армии, и что главное сражение кипит вправо от нас; видели сбоку знаменитую атаку Альбертовского кирасирского полка. Наступал уже вечер, темнело, огонь становился слабее и, наконец, умолк; гроза затихла, прогремев целый день, но наши застрельщики продолжали еще перестрелку; скоро, однако же, и мы, загнав остатки неприятелей в болото, находящееся на берегу Вислы, и забрав множество пленных, принуждены были остановиться влево от Праги в полуверсте от нее, не имея возможности идти далее по тому же направлению; а приказания не было, Толь как будто позабыл о нас.

– Что же мы станем теперь делать? – спросил Циммерман.

– Не знаю, решительно.

– Так вот что: я останусь с полками здесь, а вы съездите назад и узнайте от Толя или от кого-нибудь, что нам прикажут делать.

Со мной вызвался ехать подпоручик князь Шаховской, он оставил Полуэктова и был с нами.

– А что, князь, – спросил я его, – согласился ли бы ты за Анну на шею, чтобы завтра еще такой денек?

– Ни за Анненскую звезду.

– И я тоже; когда надобно, пусть будет, но желать – это другое дело.

Здесь я заметил, что у меня была прострелена шляпа и разорвана пулями в двух местах шинель; впрочем, мы оба с Шаховским были в полном смысле целы и здоровы.

Подъезжая к Большому Грохову, мы увидели на шоссе Дибича, Толя и Полуэктова. Дибич расхаживал в каком-то тревожном расположении духа вперед и назад. Толь ходил медленно, едва переступая и заложив руки за спину; Полуэктов стоял в недоумении молча, и, как казалось, его распекали.

– Вот, вот, Неелов, – сказал Полуэктов радостно, – я ему приказывал находиться при войсках.

– Где 2-я гренадерская дивизия? – вскричал Дибич, подходя ко мне скорыми шагами.

– Около Праги, ваше сиятельство.

– Как! Около Праги! опомнитесь, что вы говорите.

– Точно так, ваше сиятельство, в полуверсте от Праги, влево; начальник Главного штаба приказал нам гнать и преследовать неприятеля на Грохов и далее, по тому же направлению; мы гнали, преследовали, набрали множество пленных и, загнав последние остатки в болото, остановились, не имея возможности идти далее.

– Все три полка там? – перебил Дибич.

– Все три, ваше сиятельство.

– Покажите на карте, где вы стоите?

Я хотел соскочить с лошади, но Дибич удержал меня.

– Не слезайте, – сказал он, – я посмотрю так.

Я показал.

– Да вы отрезаны.

– Нет, ваше сиятельство, неприятеля нет между Гроховом и нашей дивизией.

– Быть не может.

– Смею уверить, ваше сиятельство! Я сейчас проезжал это пространство и видел только одно подбитое и брошенное польское орудие и несколько зарядных ящиков.

– Поезжайте же скорее и приведите сейчас же сюда ваши полки, сюда, слышите, да сейчас же! – прибавил он.

Я поскакал; становилось уже темно; Циммерман давно ожидал меня, мы потянулись назад, и когда вышли на шоссе, нашли еще там Дибича; он, казалось, хотел увериться, действительно ли здесь все три полка 2-й гренадерской дивизии. Пропустив их мимо себя, он приказал нам расположиться влево от шоссе, несколько назади Большого Грохова, где стоял уже 4-й карабинерный полк, а 1-я бригада, двинутая вправо, присоединена к гренадерам князя Шаховского.

По приходе на биваки, несмотря на усталость, мы долго еще не спали и рассказывали друг другу о минувшем сражении. Говорили, что князь Шаховской пришел только к вечеру на поле сражения, что многие его батареи завязли и не успели еще присоединиться к армии; но главнокомандующий, обрадованный однако же его приходом, присоединил к нему гренадер Муравьева и 1-ю бригаду нашей дивизии, повел было все эти войска в дело, чтобы ударить во фланг неприятелю. Гренадеры двинулись с криком «ура!» Заметно стало, что неприятель начал ускорять своим отступлением и беспорядок в рядах его увеличивался; но по позднему ли вечеру, или по другим каким-либо причинам, Дибич опять остановил гренадер и приказал всем войскам прекратить наступление. Рассказывали также, что когда неприятель был выбит из леса и заметно ослаблен и расстроен, приготовлена была целая кирасирская дивизия для производства решительной атаки и двинута вперед. Мейендорф, командир кирасирского принца Альберта прусского полка, надеясь быть поддержанным всею массою и получив приказание атаковать, бросился с первым дивизионом своего полка, прорвал первую неприятельскую линию, потом вторую, прорезался до резерва; но здесь, видя, что он действует с одним только дивизионом и боясь быть отрезанным и истребленным, пробился назад, хотя с значительной потерей, но с полной славой, произведя большое расстройство и замешательство во всей польской армии. Одни винили дивизионного и корпусного командиров, Каблукова и Витта, что они его не поддержали, другие винили самого главнокомандующего и говорили, что он приказал остановить атаку, тогда как все были убеждены, судя по действиям одного дивизиона, что если бы устремлена была в атаку целая дивизия, то польская армия была бы опрокинута и истреблена, и судили, как впоследствии оказалось, весьма основательно. Некоторые поляки, желая уменьшить славу этой атаки, говорят, что Мейендорф успел потому прорезаться до резерва, что кирасиры вместо того, чтобы ударить на войска 1-й и 2-й линии, пронеслись в интервалы войск; но большая часть согласна с общим мнением, что, если бы эта атака была поддержана, польская армия была бы истреблена. Толь, говорят, настаивал, чтобы в тот же день, заняв Прагу, штурмовать предмостное укрепление, и с этой целью он давал направление всем войскам к Праге; но Дибич остановил это предприятие до следующего дня. Трудно было, однако же, разгадать тогда цель главнокомандующего; видели одно, что под конец дня он действовал очень нерешительно, но оправдывали его наступлением вечера тем, что если бы польская армия была бы и опрокинута, то ночью нельзя было бы ее преследовать и занимать такой многолюдный город как Варшаву, который мог бы сделаться, несмотря на все наши предшествовавшие успехи, гробом русской армии, и твердо были убеждены, что назавтра возгорится снова бой, мы опрокинем остатки поляков и вступим в Варшаву. Но настало утро, никакого приказания, мертвая тишина, ни одного выстрела. Что это значит? – говорили мы, поглядывая друг на друга с недоумением. – К чему же повело вчерашнее кровопролитное сражение? К тому, чтобы оставаться на тех же биваках под Варшавою – неутешительно! Скоро, однако же, начали приходить известия, что неприятель отступал целую ночь, что на правом берегу остались одни легкие его войска, и что Гейсмар ранним утром занял предместье Праги без выстрела. Или Варшава сдастся, заключали мы, или мы будем, если не нынче, так завтра, брать Прагу и потом Варшаву штурмом. Часов в 12 приехал к нам на биваки главнокомандующий и его слова еще более убеждали нас в последнем предположении. «Хорошо! – говорил он, – гренадеры! Спасибо, но помните, что пуля дура, штык молодец; работайте больше штыками, и покажите, что гренадеры истинно гренадеры». После полудня сделалась сильная