Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

действующему против князя Шаховского. Если же, напротив того, этот отряд незначителен, то князь Шаховской с своей стороны успеет опрокинуть его и вместе с ним выйдет на фланг польской армии, соединится с главными силами, и, обойдя левое крыло поляков, довершит их поражение. До прибытия же князя Шаховского, для охранения правого крыла, сверх корпуса Витта посланы были к Кавендзину гренадерские полки Муравьева, и для усиления армии притянут к главным силам Гейсмар со 2-й бригадой конных егерей и присоединен к 1-му корпусу. В расположении польской армии произошли между тем также некоторые изменения: Шембек занимал правое крыло, Скржинецкий – центр и Зимирский – левое крыло, протягивавшееся по Гроховскому лесу. Круковецкий, выславший Янковского и Малаховского против Сакена и князя Шаховского, двинулся вслед за ними 12 февраля и сам к Брудно; часть кавалерии содержала связь между Круковецким и дивизией Зимирского; вся остальная составляла резерв, придвинутый ближе к левому крылу. Число войск в армии Дибича состояло из 48 500 пехоты, 10 000 кавалерии при 118 орудиях; в отряде князя – 8500 пехоты и 2000 кавалерии при 56 орудиях. Итого 57 000 пехоты, 12 000 кавалерии при 234 орудиях, из которых 64 орудия находились в резерве. Число войск в армии Хлопицкого: 36 000 пехоты и 12 000 кавалерии; в отряде Круковецкого до 12 000; итого с артиллерией свыше 60 000 при 112 орудиях.

Вскоре бой загорелся по всей линии; земля стонала от грома орудий, гул отзывался раскатами в сосновом бору; ружейный огонь сливался в одно что-то общее, безостановочное и заглушаем был выстрелами из орудий. Облака дыма стлались по земле, ядра и гранаты взрывали землю и неслись рикошетами. Мы тянулись по опушке бора густыми колоннами, из рядов которых ядра и гранаты вырывали порою по несколько человек. Дойдя к песчаным буграм, мы устроили за ними дивизию в резервном порядке, а сами взъехали на бугор, где находилась вся главная квартира. Толь расположился на правом крыле, Нейдгарт находился при графе Палене на левом. Страшная и вместе с тем великолепная картина представилась нашим глазам: войска двигались стройно колоннами, артиллерия гремела или неслась с быстротой на другую позицию. Адъютанты и офицеры Генерального штаба скакали по всем направлениям; порой все закрывалось тучами дыма, но порой дым рассеивался, и картина казалась нам еще грознее, еще очаровательнее. Место на бугре было небезопасно для главнокомандующего, но другого не было на всем поле сражения, с которого бы можно было обозревать ход сражения. Корпус Палена, хотя медленно, но подвигался вперед; полки держались упорно. Литовский корпус не имел тех успехов: несколько раз поляки оттесняли даже его назад из леса, и он нестройно начинал отступать. Главнокомандующий сердился, – это было перед самыми его глазами, – и снова приказывал вести его вперед; огонь кипел самый жаркий, колонны снова наступали и снова еще более нестройными толпами отодвигались назад, и польская пехота, опрокидывая их, высыпала вслед за ними на равнину перед буграми. Момент был опасный. Литовский корпус три раза уже возобновлял нападение и три раза отступал в беспорядке; беспорядок этот еще более увеличивался беспрестанными переметчиками, которые, в наших глазах, бросая ружья, перебегали на сторону поляков или переходили целыми командами со всем оружием. Розен хотел восстановить порядок, не жалея своей жизни и носясь даже в цепи стрелков; главнокомандующий посылал приказание за приказанием, чтобы удержать войска в границах повиновения и одушевить их тем же мужеством, которое они показали под Добре, но ничто не помогало и Литовский корпус не имел успеха. Этому немало также содействовали одинаковые сигналы в обеих противодействовавших армиях. Начальники приказывали наступать, а поляки играли нарочно сигналы отступления, и сигналы поляков, принимаемые войсками Литовского корпуса за новое приказание начальников, ставили их в совершенное недоумение. Граф Пален, заметив беспорядки правого крыла, остановил свое наступление, чтобы, при успехе с своей стороны, не быть обхваченным с правого фланга. О князе Шаховском, к которому главнокомандующий посылал адъютанта за адъютантом, не было никакого известия. Главнокомандующий бесился и успех сражения начинал уже колебаться. Мы все были полны страха, и еще бы час, полчаса и, может быть, победоносная русская армия принуждена была к отступлению. Что-то будет! – говорили мы, разуверяясь уже в достоинствах главнокомандующего, который горячился и отдавал бессвязные приказания, как вдруг Дибич оглянулся назад, увидел оживленные лица гренадер, развеселился и приказал вести карабинеров колоннами к атаке и с барабанным боем; раздался звук барабана, карабинеры склонили на руку штыки и двинулись стройно, мерно к неодолимому лесу. Фрейганг был в восторге и ехал впереди бригады; но лишь только мы начали приближаться к лесу, как нас осыпали, в полном смысле этого слова, градом пуль; они со свистом летели и сверху, и по сторонам; урон в рядах становился значительный; мы в один голос, руководимые более инстинктом, нежели соображением, крикнули: «Ура! Бегом!» В минуту карабинеры перебежали пространство, отделяющее нас от леса, и заняли его опушку. Куда девался в это время Литовский корпус, бывший впереди нас, принял ли он направо или налево, или совершенно уже рассыпался, не знаю, но только перед нами был один неприятель, который превосходил нас искусством стрельбы, и, пользуясь канавами, перерезывавшими лес по всем направлениям и преграждающими нам доступ, скрывал своих стрелков за деревьями и кустами; значительно расстроив наши войска, стрелки его направляли свои выстрелы преимущественно на офицеров. Введя таким образом карабинеров в лес и полагая, что наша обязанность в отношении их на этот момент кончилась, Зальца и я, каждый особенно, поехали назад к остальным полкам и съехались в поле у опушки.

– Нам, я думаю, нечего пока делать в лесу, – сказал Зальца.

– Да, – отвечал я.

– Жарко! – сказал Зальца. – Поедемте скорее.

И мы помчались.

Догонявшие и обгонявшие нас адъютанты также говорили:

– Ну, жаркое дело; еще раз отдашь приказание, смотришь – и не воротишься.

Меня остановил, однако ж, на минуту генерал Розен, сказав:

– Здравствуйте, Неелов, мы давно с вами не видались, – и подал мне руку.

– Что, ваше высокопревосходительство, ваш корпус?

– Главнокомандующий сердится, а я что могу? Разве я в силах остановить переметчиков? Собираю остатки и опять поведу. Дайте-ка мне ваших гренадер, так я бы с двумя полками взял этот лес.

Сказав это, он поскакал к одной небольшой колонне, стоявшей влево; это был какой-то полк Литовского корпуса. Признаюсь, я невольно задумался, мне странна была и его откровенность с молодым и едва знакомым офицером, и я дивился его хладнокровию, с которым он продолжал еще распоряжаться, тогда как другой на его месте, при таких обстоятельствах, мог бы совершенно потерять голову. Но в том и другом проявлялось чувство