Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

небольшой поляне между кустами влево от шоссе, где претерпел поражение 2-й егерский полк; говорили, правда ли, не знаю, что будто командир этого полка был человек неопытный и, вступая в сражение, не приказал даже солдатам зарядить ружья, надеясь еще это успеть, как вдруг при выходе из дефиле ему приказано было строиться и идти вперед. Он двинулся, но сделав несколько шагов, увидел перед собою неприятельскую батарею и, вместо того, чтобы броситься на нее с холодным оружием, приказал остановиться и заряжать ружья; батарея открыла картечный огонь, и в несколько минут полк был почти истреблен; один батальон лежал в том самом порядке, как стоял колонной, даже офицеры лежали при своих взводах. Говорили также, что после нескольких выстрелов артиллерии картечью налетела на них кавалерия, и они до того потерялись, что и не помышляли о сопротивлении, и только из двух батальонов успело спастись не более 300 человек; потеряно знамя и три штаб-офицера. Гренадеры, чтобы очистить себе место для биваков, должны были стаскивать трупы в кучи. Лишь только что мы начали располагаться на биваках, как вдруг сделалась опять тревога на правом фланге; все стали в ружье, но тревога вышла фальшивая и произошла от того, что солдаты Литовского корпуса, желая нагреть себе скорее воду, бросили под котел найденную гранату; гранату разорвало и положило несколько человек на месте. Через полчаса приехал к нам на биваки Дибич, слез с лошади и сел на барабан; мы окружили его, а Толь и вся главная квартира проехали в Милосну. Дибич был необыкновенно весел, говорил, шутил с гренадерами. «Это дефиле, – сказал он Полуэктову, – лежало у меня на душе, но, слава Богу! Мы его взяли; теперь преграды нет, а в чистом поле разведаться немудрено. Правда, потери велики, но что делать, я думал, что Литовский корпус встретит менее препятствий и, заходя в тыл, заставит поляков поспешнее оставить это дефиле. Не знаю, – прибавил он, – что я скажу о себе в этот день в своих записках, которые имею привычку постоянно вести. Я поступил как храбрый офицер, но не так как главнокомандующий, который должен сохранять свою жизнь. Польские стрелки отхватили у нас по оплошности прикрытия четыре орудия; увидев это, я взял вблизи стоящий эскадрон, бросился и возвратил орудия, но этого главнокомандующему простить нельзя». Поговорив еще с гренадерами, Дибич уехал, а мы начали пить чай, но были неприятно прерваны; собаки, которые Бог знает откуда появляются после сражения, начали теребить лежащий неподалеку от нас труп, но в этом трупе оказалась еще жизнь и он страшно застонал. Мы отняли его у собак, но не могли уже ничего есть; такое неприятное впечатление произвело на нас человеческое мясо, раздираемое собаками.

С наступлением ночи я, как ни устала моя лошадь, должен был отправиться в главную квартиру за диспозицией, и адъютант Карпов попросил зайти к дежурному генералу и взять у него лозунг и отзыв. Невесело было проезжать по тому же сосновому бору ночью, когда он оглашался стоном валяющихся раненых, которых не успели еще собрать; местами виднелись огоньки, разложенные теми ранеными, которые хотели как-нибудь себя согреть и в силах были это сделать. Признаюсь, я даже опасался и мародеров, скакал, сколько у лошади доставало сил, и не заметил, что потерял дорогой один эполет и ножны с полусабли. Когда я вошел к Нейдгарту, он принял меня ласково, попросил зайти за диспозицией через час, и, говоря со мною, наложил на плечо руку; я почувствовал тогда, что у меня нет эполета.

– Ах, извините, ваше превосходительство! – сказал я, смешавшись.

– Ничего, ничего, здесь нужно дело, а не форма.

Проходя через двор, я увидел расставленные там и сям самовары и кругом их всю главную квартиру.

– Хотите чаю? – закричал Галямин.

– Сейчас, только схожу к дежурному генералу.

– Так мы вас ждем, поскорее.

– Что вы? – спросил Обручев.

– Лозунг и отзыв для 2-й гренадерской дивизии.

– Я послал. А вы возьмите сейчас вот этот конверт, весьма нужный, от главнокомандующего к графу Палену, и отдайте ему сами в руки, да только скорее! Если спит, разбудите; он недалеко от вашей дивизии; да попросите расписку, во сколько часов вы доставите, и пришлите ее ко мне с казаком.

– Я прикомандирован к Генеральному штабу.

– Что ж из этого?

– Я приехал за диспозицией и Александр Иванович Нейдгарт приказал мне через час явиться.

– Я скажу Александру Ивановичу, а диспозицию отправлю.

– У меня измучена лошадь, и я скоро доехать не могу.

– Извольте ехать, сударь; посмотрю, как вы осмелитесь нескоро доставить.

Жаловаться Нейдгарту – пожалуй, еще сам останешься виноватым, и потому надобно было исполнить приказание. Я поехал, лошадь моя едва уже шла. Едва я отыскал Палена и ночью боялся беспрестанно наехать на неприятельские аванпосты. Пален был в ваврской корчме.

Корчма представляла обширную нечистую горницу без пола. В переднем углу на кровати, покрытой соломой, сидел поджав ноги в своей коротенькой походной шинельке, надетой в рукава, граф Пален; на коленях у него стояла деревянная чашка с неочищенным картофелем, около него на кровати горела сальная свечка в глиняном подсвечнике; близ кровати, опершись на ее задок, стоял князь Горчаков, его начальник штаба, и вместе с Паленом очищали себе картофель и ели его с большим аппетитом. На лавках, окружающих стены корчмы, сидели офицеры Генерального штаба, адъютанты и офицеры, находящиеся на постоянных ординарцах, и, опрокинув назад головы, спали крепким сном. У дверей на небольшом столе горела другая свеча; за столом сидел дежурный штаб-офицер и зевал над бумагами. Я подал графу конверт, прибавя: «От главнокомандующего, весьма нужное». Граф Пален молча распечатал, прочел, показал бумагу Горчакову, не выпуская из своих рук, прочел про себя, и Горчаков, и Пален поклонились мне, давая знак, что я кончил свое поручение. Я отошел к дежурному штаб-офицеру, взял у него записку о времени получения конверта, отправил ее в Милосну, а сам возвратился на бивак, завернулся в шинель и лег близ огня, потому что ночь была прехолодная и я чувствовал необыкновенную усталость. Сон мой продолжался, однако же, недолго; громкий голос Полуэктова и общий шум разбудили меня, я вскочил и увидел, что дивизия строится.

– Что это? – спросил я.

– Нас обходят! – сказал Полуэктов.

– Откуда?

– Слева.

– Там по карте непроходимые болота.

– Врет твоя, братец, карта. А ты поезжай сейчас в главную квартиру и спроси у графа Толя, что он прикажет нам делать.

– Решительно не могу, ваше превосходительство, и не на чем: я устал, и лошадь с места не трогается; я уже ездил и в главную квартиру и оттуда к графу Палену, целый день был верхом и сделал около 60 верст.

– Ну, Поливанов, съезди хоть ты и спроси, золотой мой, приказание; Неелов в самом деле