Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

Гроховское сражение, в котором, можно сказать, недостало у Дибича необходимой в полководце решительности, было заключением счастливого периода его кампании. Отступление от Варшавы произвело неблагоприятное влияние на дух наших войск; уверенность в дарованиях главнокомандующего ослабела; офицеры судили об его намерениях с неблагоприятной стороны; солдаты, руководимые каким-то инстинктом, чувствовали, что все делается не так, как бы надобно было сделать, и что их употребляют не так, как бы надобно было употреблять русских солдат, и вследствие этого начали тяготиться и трудными форсированными маршами, и роптать на недостаток в продовольствии. Главнокомандующий – рычаг, который двигает всю машину, – ослабел, и машина двигается хуже, разлаживается и портится. Поляки, напротив того, ободрились; рассеялась грозная туча, висевшая над Варшавой; опасность, казалось, миновала, и светлая надежда блеснула в их сердце, что они могут бороться с русскими и отстоять себя, если употребят к тому все усилия. Многие, не принимавшие прежде никакого участия в восстании, считая его одной вспышкой, бредом горячих голов, спешили теперь помогать в борьбе за родину своим соотечественникам; притом зарождалась мысль и на помощь французов, которые могли и, по-видимому, должны были принять участие в этой борьбе, чтобы не допустить русские войска к пределам Голландии и Франции. Поражение, претерпенное под Гроховом, начало забываться, и Гроховский бой казался уже им зарею светлой их будущности. Польская армия усиливалась, так что можно было считать уже в ней за 75 000 регулярных войск при 160 орудиях, в числе которых было до 60 000 пехоты и за 15 000 кавалерии. Свозилось большое количество продовольствия; начали устраивать пороховые, ружейные и литейные заводы. Правление принимало форму более стройную и приобретало общую доверенность. Диктаторство вручено князю Адаму Чарторыжскому, человеку близкому к покойному императору Александру и занимавшему некогда в России должность министра иностранных дел. Хлопицкий, раненный под Гроховом, был обвинен в том, что принял сражение с превосходными силами неприятеля и поставил в опасное положение Варшаву, вместо того, чтобы, раздробляясь на отряды, заставить раздробиться и Дибича и, нападая со всех сторон на русские войска, дать характер действиям малой войны, при которой поляки могли надеяться на верные успехи. Хлопицкий удалился в Краков. Главное начальство над войсками вверено Скржинецкому, молодому полководцу с прекрасными военными дарованиями, оправдавшему вполне своими действиями выбор своих соотечественников. Начальником штаба назначен Хржановский, а генерал-квартирмейстером Прондзинский, – оба с хорошими дарованиями, и первый из них, служа в последнюю турецкую войну в 1829 г. в Генеральном штабе и находясь при Дибиче, в главной квартире армии, знал его характер, образ действия, понимал его слабости и, пользуясь ими, мог приносить большую пользу Скржинецкому. Женщины, владеющие в Польше умами мужчин и по преимуществу привязанные к свободе, увлекали молодежь записываться в войска, ходили в госпиталях за ранеными и устраивали общие народные собрания на площадях, где самые знатные паненки не отказывались танцевать мазурку на песке Саксонского плаца с солдатами, отличившимися в деле против русских. Чины и награды сыпались щедрою рукою, новые журналы разносили идеи свободы по воеводствам; словом, это уже было не минутное восстание, это была революция, которую не скоро можно было потушить и которая могла питать Польшу уже большими надеждами.

Скржинецкий, приняв начальство над армией, тотчас же исполнил желание поляков и отделил Дверницкого с 7000 к Замосцу, с тем, чтобы проникнуть в Литву и произвесть там восстание, и заставил Дибича отделить также от главных сил корпус Витта, дивизию Набокова и гренадер Муравьева и потом шеститысячный отряд Сакена к Остроленке для прикрытия Августовского воеводства. Но это было еще только начало действий отрядами и тех благоразумных распоряжений, которые обличили в Скржинецком дарования искусного полководца.

Предположив расположить свои войска на время ростепели на кантонир-квартирах, влево от шоссе, ведущего из Калушина к Варшаве, Дибич, как для того, чтобы содержать постоянно Варшаву в блокаде с правого берега Вислы и не потерять того пространства земли, приобретение которого стоило русским войскам стольких потерь, так и для того, чтобы прикрыть свое квартирное расположение, оставил на Гроховском поле генерал-адъютанта барона Розена с Литовским корпусом. Отряд генерал-адъютанта барона Гейсмара, составляя авангард этого корпуса, должен был по-прежнему занимать предместье Праги. Главная квартира имела назначение следовать в м. Шеницу; корпусная квартира 1-го корпуса Палена в м. Парызов. Дивизии этого корпуса расположиться в окрестностях Шеницы, Парызова и Осецка, содержа наблюдательные посты по правому берегу Вислы от устья Вепржи до Карчева. Корпусная квартира Гренадерского корпуса – в м. Латовичах. 1-я гренадерская дивизия – в окрестностях Сточека и Серочина. Главная квартира цесаревича – в м. Земхове, гвардия его – в окрестностях Зелехова и резервная артиллерия – в м. Лукове. Подобное квартирное расположение ясно показывало, что главнокомандующий имел целью, с открытием рек по первой просухе, предпринять переправу через Вислу выше Варшавы, и хотел снова хотя несколько сблизить с главными силами отделенные от них части, т. е. дивизию Набокова, расположившуюся также по квартирам на левом берегу Вепржи, близ Маркушева и Камианки; гренадерские полки Муравьева и корпус графа Витта, расположенный у Люблина, и корпус Крейца, занимавший квартиры на юге Царства Польского, близ австрийской границы. Следовательно, войска были растянуты, начиная от правого крыла армии, т. е. Литовского корпуса, до левого, т. е. корпуса Крейца, с лишком на 200 верст по прямому направлению, а считая по Висле, армия должна была наблюдать за ее течением на протяжении 300 верст, чтобы не допустить генерала Дверницкого, находящегося в Замосце, иметь сообщение с Варшавой и чтобы лишить Скржинецкого возможности направлять новые отряды для действия по правому берегу верхней части Вислы. Но главной ошибкой при этом было оставление для прикрытия квартирного расположения армии со стороны Варшавы, откуда могла угрожать самая большая опасность, Литовского корпуса, расстроенного большими потерями, переметчиками, и на стойкость которого нельзя было положиться. По всей справедливости, надлежало бы предоставить этот важный пост корпусу Палена, отличившемуся и имеющему начальником своим генерала хладнокровного, твердого и распорядительного. Если же Дибич хотел наказать этим Литовский корпус, оставляя его на биваках посреди опустошенных полей, тогда, когда другие войска будут отдыхать, то это наказание придумано весьма нерасчетливо, как можно было предвидеть и как последствия вполне это оправдали. Оно могло вконец уничтожить нравственную силу в войсках этого корпуса и делало его ненадежной стражей общего спокойствия. Притом, главнокомандующий, обольщенный первоначальными успехами после дел под Калушином и Вавром, и в надежде окончить скоро кампанию, приостановил требования об ускорении доставки продовольственных запасов, которые должны были отправиться из